Никогда еще за время своего пребывания в доте Громов не волновался так, как перед этой операцией. Он не верил в ее успех. С боем пробьются один или двое бойцов, остальные погибнут. Так, может, попробовать небольшими группами? В разные стороны? Несколько человек в эту ночь, остальные – в следующую, завтра?

Лейтенант внимательно осмотрел в перископ пространство вокруг «Беркута». По огонькам сигарет, вспышкам фонариков, по едва различимым теням он легко определил, что кольцо вокруг дота довольно плотное. И что сейчас, к двенадцати ночи, оно заметно сузилось и немцы лихорадочно окапываются.

Он представил себя на месте немецкого офицера, которому поручена операция «дот» (очевидно, так ее и назвали). Что бы он предпринял? Впрочем, кое-что уже предпринято: дот взят в кольцо. Предусмотрено и то, что красноармейцы будут прорываться на верхнюю террасу – там наверняка выставлен заслон, составляющий вторую линию осады.

Предвидит ли этот прусак, что русские попытаются вырваться именно сегодня? Что они продержатся сутки и попытаются уйти? А что в этом предвидении противоестественного? Продержаться, сковать врага, прикрыть отход и… спасать свои собственные души. Другим приказ и не мог быть. Хотя тот, кто отдавал его, отлично понимал, что для гарнизона он, по существу, невыполним.

Но в то же время… Зачем фашистам брать их в кольцо? Зачем держать здесь? Если бы дот был пулеметным, это еще имело бы смысл: окружить, окопаться на почтительном расстоянии, чтобы не нести потерь, и ждать. Посидят и выйдут с поднятыми руками. Но ведь дот – артиллерийско-пулеметный. И пока он будет жить, он будет держать под обстрелом дорогу, понтонную переправу у моста, большой участок берега.

Нет, на месте германского офицера он, наоборот, сделал бы все возможное, чтобы поскорее выманить гарнизон на поверхность и тем самым обезвредить дот. Рассредоточить своих солдат, создать у русских иллюзию, что осуществить прорыв несложно… Впрочем, может, фашисты так и поступят: выпустят его бойцов из кольца, чтобы расстрелять где-нибудь на верхней террасе?

– «Беркут»?

– Слушаю, слушаю тебя, лейтенант. – Хотя Пет-рунь передал ему трубку молча, Громов сразу узнал голос Родована. И даже обрадовался ему. В суете этого дня Андрей не часто вспоминал о нем. Правда, они перебросились несколькими словами, но звонил все же не он, Громов, а комендант «Сокола». – Так что ты решил? Будешь прорываться?

– Да, часть гарнизона уйдет. А когда ты выходишь?

– В два ночи. Фашисты близко. Они смяли троих последних бойцов моего прикрытия и буквально облепили дот.

– Слушай меня. Выходи в час. Без десяти час мои пушки накроют твой дот. Считай: будет десять снарядов. Сам в это время тоже бей их, чем только можешь. То есть прорываться следует одновременно. Сколько вас там осталось?

– Семеро. Да еще пятеро раненых. Раненые уйти не смогут. Они вызвались прикрывать отход, оставаясь в доте. Иного решения не существует.

– Пожалуй, да… Мой тебе совет: прорывайся к Днестру.

– Что, к Днестру? Какой смысл?

– Мои пушки смогут проложить тебе путь вниз до самой реки. А до верхнего карниза я не дотянусь. Сектор обстрела не позволяет. К тому же путь наверх у тебя слишком крут. А главное, фашисты не ждут, что ты пойдешь к Днестру. Ты свалишься со своей кручи прямо им на головы. И попытайся уйти вплавь, к тому берегу. В воде преследовать они не станут. А там – исходя из ситуации: может, лодка, может, бревно… Ребята твои наверняка из местных, плавать умеют.

– Некоторые – да.

– Вот и пробуй.

– А ведь я родом с того берега, из Молдавии.

– Значит, сам бог велел.

Они помолчали. И молчание это было тягостным.

– Честно говоря, никакой надежды пробиться к берегу у меня нет, – прервал его Родован. – Никакой.

– Только не надо заранее обрекать себя.

– Это я реально, лейтенант.

– Тогда зачем зря рисковать? Посиди еще пару суток, поиграй им на нервах. А потом уже попытаешься вырваться. Долго держать здесь такую уйму солдат командование им не позволит. Нечего отсиживаться в тылу, возле нескольких обреченных дотов.

– Понял, «Беркут». Дельный совет. Я подумаю.