Все-таки немцев, видно, сбило с толку то, что пулеметы и орудия дота молчали. Они решили, что в нем остался лишь небольшой заслон, потому что сразу же после гибели разведчиков со стороны завода на дот пошло до роты фашистов, которые двумя цепями все шире и шире охватывали берег, обеспечивая подход лодок и плотов, достигавших уже середины реки. Одновременно началась переправа и в районе острова.

– Напомни Степанюку, пусть спрячутся и огня не открывают, – сказал Громов Петруню. – Подпустим поближе. Я – в наблюдательном пункте артиллерийской точки. Постоянно буду на связи. Всем приготовить стрелковое оружие, – приказал он, войдя к артиллеристам. – Когда фашисты подойдут поближе – все к амбразурам. Абдулаев – с винтовкой – на наблюдательный пункт. В первую очередь снимай офицеров.

– Ты тоже хорошо стреляешь, камандыр.

– Посредственно. До тебя мне далеко.

– Я – плохо. Мне охотничий ружий надо. Военный ружий плохо стрелял.

– Смотри, комендант, еще гостей подвалило! – крикнул Крамарчук. – Все оттуда же, от завода.

– Вот по ним и огонь. Пока не развернулись в цепь. Из обоих орудий.

– Пулеметная! – крикнул в трубку, зная, что Пет-рунь передаст команду. – Особое внимание левому флангу.

Громов увидел, как почти одновременно упавшие снаряды разметали довольно густую группу второго эшелона. И, схватив автомат, стал к амбразуре. Немцы уже были настолько близко, что он четко различал их фигуры, а будь чуть-чуть посветлее, видел бы и лица.

«…И лавины врагов вновь нахлынут на нас… – въелись в сознание строчки из песенки Крамарчука. – И лавины врагов… вновь нахлынут…»

– Лодка уже у берега, комендант! – отрезвил его голос самого Крамарчука.

– Вижу. Перенеси огонь.

Такого плотного огня немцы не ожидали. Все еще не веря, что дот не доступен им, они шли и шли, падали, залегали, поднимались… и снова упорно пытались атаковать «Беркут».

Вся первая цепь уже была почти уничтожена. Но оставалась вторая. Кроме того, группы немцев и румын появлялись теперь не только со стороны завода, но и оттуда, где удалось пристать первым лодкам и плотам, и даже со стороны города. Сейчас «Беркут» был для них словно кость в горле, и приказ, который офицеры получили из своих штабов, очевидно, звучал категорично: заставить замолчать, уничтожить!

– Петрунь, что там наверху, у Степанюка?

– Только что звонил. Наседают с флангов. Жестко наседают, не продержаться им. Что ж это за дот, если с тыла нет ни одного пулемета, ни одной амбразуры? Кто его строил?

– Согласен: сейчас бы сюда этого инженера!..

– Нет, не продержаться Степанюковым хлопцам и часа.

Громов хотел успокоить бойца, но, словно подтверждая слова Петруня, несколько вражеских гранат взорвалось возле самых амбразур.

«Гранатный удар, – хладнокровно констатировал Андрей. – Даже для обычного полевого дота он был бы не губителен».

– Петрунь, бери лимонки – и за мной! – Сам Громов быстро рассовал по карманам лимонки, взял в руки три немецкие гранаты с длинными деревянными ручками и побежал к выходу. – Каравайный, Зоренчук – к амбразурам! – скомандовал уже в коридоре, вызывая повара и механика.

У выхода Громов с силой рванул на себя массивную бетонированную дверь и, пригнувшись, выскочил в окоп. Петрунь сделал то же самое. Осторожно выглянув, Андрей осмотрелся. Несколько фашистов залегли в ложбинке, и пулеметчики просто не могли достать их. Слева, за каменистым выступом, тоже мелькнула фигура немца. Громов метнул одну за другой две гранаты в ложбину, присел, а потом, подпрыгнув, изгибаясь всем телом, бросил лимонку за выступ. По воплям, которые донеслись оттуда, он понял, что и эта граната истрачена не зря.

– Уходите, лейтенант! Дальше я сам! – крикнул Петрунь, приседая возле него. – Это делается вот так! – и, ухватившись левой рукой за край окопа, он боком, через себя, метнул правой лимонку метров на тридцать.

«Вот это да! – поразился Громов. Такой способности от своего связиста он не ожидал. – Божественно!»

– Что ж ты молчал, что у тебя такие гренадерские[3]способности?

– Это потому, что у меня «по-человечески», ну, как положено бросать, не получалось. Фэзэушный военрук замучил меня. Даже когда я вот так изловчился, он орал: «Ты мне это брось! По-уставному давай, сукин кот!»

* * *

Когда этот невыносимо долгий бой в конце концов угас и немцы откатились назад, на фланги, Громов с удивлением увидел, что уже взошло солнце, что сама река тоже стала похожей на огромную струю солнечного света, а в наступившей тишине над дотом даже появилась стая птиц. Хотя никогда раньше видеть здесь такую большую стаю ему не приходилось. Впрочем, вскоре, присмотревшись, лейтенант понял, что это… воронье!

Привалившись спиной к влажноватой стенке командного пункта, Громов блаженно задремал и, возможно, ему и удалось бы с часок – до следующей атаки – поспать, если бы не взволнованный голос телефониста:

– Товарищ лейтенант, я к двери. Я быстро. Там Мария.

– Что?! Мария?! Где?!

– У них там, наверху, – тыкал ему трубку Петрунь. – Сержант говорит.

– О, Господи! – прокричал он уже в трубку. – Санинструктор у вас?

– Так точно.

– Что «так точно»?! Откуда она там взялась?! Вы слышите меня, черт возьми?!

– Дык она уже давно здесь, – приглушенно ворковал сержант. – Еще до боя пришла. Только не хотела тревожить вас.

– Что значит: «не хотела тревожить»?! Какого черта она вообще?.. Почему не доложили?

– Просила, чтобы…

– Ну и сволочь же ты, сержант, – вдруг пригасил свой гнев лейтенант. – Мы ведь ее отсюда, из дота, еле сплавили.

– Но я же этого не знал.

– Ладно, что уж теперь… Переправляй ее в дот! Быстро! Хотя нет, погоди, не рискуй. Петрунь, за мной!

Открыли дверь, осмотрелись, прислушались… Забросив автомат за спину, Громов подтянулся на руках, перебрался на террасу и пополз к едва заметной, пробитой ливнями, каменистой ложбинке. В то же время Петрунь метнулся к концу окопа, чтобы прикрыть Марию оттуда. Каково же было удивление Громова, когда он увидел, что Кристич выбралась из пещеры и, не пригибаясь, не спеша, спокойно направилась по этой ложбине к доту. Расстегнутая гимнастерка, распущенные волосы, мотающаяся на руке санитарная сумка.

Это было безумие. Фашисты совсем близко. В каких-нибудь трехстах метрах. На какое-то время лейтенант оцепенел. Он не понимал… он попросту отказывался понимать, что происходило на его глазах.

– Ло-о-жи-сь! – Громову казалось, что он яростно прокричал это слово, а на самом деле из груди его вырвалось лишь нечто нечленораздельное, похожее на рычание раненого зверя. – Ма-рр-ри-я, ложись!

Он с ужасом наблюдал, как, совсем забыв об опасности, приподнимались немцы. Повысовывались, напряженно следя за этим шествием, и бойцы прикрытия.

Словно во сне, Громов слышал, как кто-то издали кричал: «Рус фройлен! Рус фройлен!» И как где-то там, за его спиной, кто-то другой вторил по-румынски нечто похожее на «Фетицие! Фетицие!».

Сжимаясь в маленький комок уже не тела, а сплошных нервов, он еле сдержался, чтобы не открыть огонь по фашистам, и в то же время с адским напряжением ждал выстрела оттуда, со стороны врагов. Все это длилось невыносимо долго. Время остановилось. Его вечное течение вдруг застыло в глазах Громова парализующим страхом. Никогда в жизни он не ощущал такого глубинного, от самого естества исходящего ужаса.

Но лишь когда, ступив на галерею дота, Мария наконец не выдержала, метнулась к окопу и спрыгнула в него, только тогда один за другим прогремело несколько выстрелов. Стреляли немцы и румыны. Однако окончательно Громова привело в чувство именно то обстоятельство, что палили они все-таки в воздух. Не убивая, а приветствуя, восхищаясь.

В это трудно было поверить, но ни одна пуля не легла рядом с ним и Марией. А вслед за выстрелами все вокруг закричали, заулюлюкали: «Рус! Фетицие! Карашо! Браво!», будто это был не эпизод смертельного боя, а коронный номер гастрольного представления.

Воспользовавшись смятением, которое вдруг воцарилось над склоном долины, Громов сумел отползти к окопу и спрыгнуть в него. И сразу же, словно по чьему-то сигналу, дот принялись расстреливать из двух пулеметов и сотен автоматов. А откуда-то с противоположного берега гулко отозвалась пушка; и с пронизывающим свистом-воем врезалась в склон, осыпав осколками своих же, немецкая мина.

– Мне самому нужно было пристрелить тебя! – яростно прошипел Громов, оказавшись уже за спасительной, защищенной каменным уступом дверью дота. – Там же. Чтобы эффектно завершить весь этот «смертельный номер»!

– Странный ты, лейтенант. Они же не имеют права стрелять по санитарам. А я – в белой косынке, с красным крестиком.

– Косынка, говоришь? – буквально прорычал лейтенант. – С крестиком? А тебе что было приказано? Отправляться в тыл! Косынка у нее, видите ли, с крестиком! А если бы фрицы начали палить по тебе?

– Но ведь все же обошлось. А ползать, ну, так, по-вашему, по-армейски, я все равно не умею.

И только теперь, очевидно, ощутив весь ужас того, что могло произойти, уткнулась Андрею в плечо и, вздрагивая, заплакала.

– Ну, чего, чего сбежались?! – засуетился Пет-рунь, закрывая собой Громова и Марию. – Все обошлось. По отсекам! Все хорошо, будь оно неладно…