К одиннадцати вечера немцы перенесли огонь на территорию, прилегающую к консервному заводу и доту «Сокол»; город тоже обстреливали почти непрерывно. А здесь, возле «Беркута», почему-то все затихло. Но именно это затишье сразу же насторожило Громова: а если фрицы всего лишь усыпляют бдительность?

Тем временем, воспользовавшись затишьем, начали – по два-три человека, засыпая свои окопы, – отходить бойцы батальона. Узнав об этом, весь гарнизон дота вышел на поверхность, и почти каждый пехотинец подходил к беркутовцам, стараясь хоть чем-нибудь поделиться: кто-то отсыпал махорки, кто-то оставил пару патронов, а какой-то пехотинец в тельняшке даже расщедрился на гранату. Точно так же прощались они и с бойцами Рашковского, готовящими позиции в небольших, углубленных ротой Горелова окопах-пещерах на террасе за дотом. Место это было удобно тем, что сверху пещеры прикрывались каменными сводами-козырьками, и каждый из таких окопов тоже напоминал своеобразный дот. Однако сейчас никто из «батальонных» им не завидовал. По существу, люди готовили собственные могилы.

Последним в батальоне отходил старшина. Он отыскал Громова, сунул ему в руки фонарик, сказал: «Трофейный, офицерский, во время форсирования взял. Такой всегда пригодится», – и, неуклюже отдав честь, побежал догонять своих.

– После войны верну! – озорно пообещал ему вдогонку лейтенант.

– Не испытывай судьбу! – возмутился старшина. – И не гневи.

Как бы прикрывая их отход, Дзюбач выпустил из пулемета несколько коротких очередей, а залегший за камнями, чуть ниже дота, рядовой Абдулаев, видевший, казалось, и сквозь ночную тьму, несколько раз снайперски пальнул по тому берегу из винтовки. Немцы должны были знать: на позициях русских не дремлют.

– Братцы, а ведь впереди нас уже, кажется, ни души, – только теперь понял смысл того, что произошло, командир второго орудия Назаренко. – Через полчаса фрицы это пронюхают и посунут сюда, как саранча.

– Давно пора, а то снаряды-патроны зря тратим. Палим черт знает куда и по кому, – невозмутимо ответил Крамарчук, по-восточному усевшийся на крыше дота с карабином в руках.

с горским акцентом и как можно воинственнее пропел он, потрясая оружием.

«И они действительно нахлынут, – не мог не согласиться Громов, – и тоже на рассвете».

Как и у всех остальных бойцов, настроение у него было тягостное. Сколь ни трудно было им до сих пор, но каждый из бойцов гарнизона осознавал: там, впереди, по флангам и в тылу – свои. В случае чего, поддержат, выручат, через окружение придут на помощь. А теперь рядом оставалась лишь горстка таких же обреченных бойцов Рашковского, которые вряд ли сумеют продержаться хотя бы полдня.

Когда Громов и Крамарчук вернулись в дот, Газарян с тремя бойцами уже поднял на палатке раненого Петлякова.

– А ты что, тоже уходишь? – изумился Крамарчук, видя, что к процессии с плащ-палатками пристроился и телефонист из пулеметной точки – Пащук.

– А что, я ведь ранен, – жалобно пробормотал тот. – Товарищ лейтенант… Мария, скажи товарищу командиру: я ведь ранен. Вот, можете посмотреть.

– Ты… ранен?! – еще больше изумился Крамарчук. – Эту царапину в плечо ты считаешь раной?!

– Что ты пристал ко мне? Что пристал?! Да, я ранен, да! – Скажи ему, доктор Мария! – обратился к ней сержант.

– Он действительно ранен, – опустив голову, подтвердила Кристич. – И имеет право уйти в медсанбат.

– Все ясно. Санинструктор Кристич, вы должны сопровождать раненых, – вмешался Громов, не глядя на Пащука, – до выхода из зоны укрепрайона и передачи их в госпиталь. Это приказ.

Бойцы догадывались, что такой приказ обязательно последует, и начали лихорадочно засовывать в ее медицинскую сумку письма. А Газарян остановил Марию уже на выходе и при всех трогательно поцеловал в щеку.

– Зато нэ загружаю письмами, – сказал в оправдание. – Извини, лейтенант, паследний раз дэвушку целую. Сама жизнь уходыт.

– А ведь хитрый, змей, – искренне позавидовал ему ефрейтор Гранишин. – Я тоже не писал, а вот же, не догадался…

– Лейтенант, – подтолкнул Громова Крамарчук. – Она что, совсем уходит?

– Ты единственный, кого это удивило, – вполголоса заметил Громов.

– Тогда чего же ты? Иди, прощайся.

– Мы уже, Крамарчук, попрощались, – стоически ответил Громов и, сцепив зубы, остановился недалеко от входа. Он еле сдержался, чтобы не выйти вслед за Марией.

Впрочем, в душе Андрей тоже позавидовал находчивости Газаряна. С Марией он, по существу, не попрощался – так оно и есть. Да и Кристич… Знала ведь, что это их последний вечер, а не подошла. Ни теперь, ни раньше. Из дота тоже ушла как-то совершенно спокойно. Даже не оглянулась.

Громов побрел к себе, на командный пункт, и устало присел на скамейку возле пульта с телефонами. Вознамерился позвонить Шелуденко, но в последнюю секунду передумал: какой смысл лишний раз тревожить его? Знал, что майор сейчас тоже прощается с бойцами. Хотя… почему прощается? Почему бы ему не уйти вместе с отступающими, с ранеными? Зачем ему оставаться в доте? Какова его роль? Чем он сможет помочь своим гарнизонам как командир? Впрочем, нет. Уйти Шелуденко, конечно, не имел права. В дотах и вокруг них, в подразделениях прикрытия, – его батальон. И люди должны знать, что командир с ними и готов разделить их судьбу. Это всегда очень важно, – рассуждал Громов, – чтобы солдат знал: командир здесь, рядом. Вместе сражаемся и вместе, если суждено, погибнем. Хотя, если по совести, такого офицера нужно было бы спасти для армии. В любом только что сформированном из призывников батальоне, который где-то там, в глубоком тылу, еще только готовится к своему первому бою, Шелуденко с его опытом был бы незаменим.

– Сержант, – вдруг вспомнил он о Малышевой и взялся за трубку. – Слышь, сержант?!

– Я – красноармеец Лутаков, – послышалось в трубке.

– Божественно. Здесь лейтенант Громов. Сержант что, погиб?

– Ранен, товарищ лейтенант. Тяжело ранен. Перевязывают его.

– Жаль, прекрасный был командир. Меня интересует судьба Зои Малышевой, вашего санинструктора.

– Вот она-то действительно погибла.

– То есть как это: «погибла»?

– Сверху нам сбросили провод, мы установили связь. Так вот по телефону сказали, что она… Словом, ранили ее тяжело, когда ползла, ну и…

Громов удрученно промолчал. «Что ж вы, мужики, черт бы вас побрал?! – кричала его душа. – Что ж вы… не сумели спасти ее?! Одну-единственную!»

Но кому он мог высказать это свое возмущение? Кого упрекнуть? Неизвестного ему красноармейца Лутакова, отлично понимающего, что его часы, а может быть, и минуты, тоже сочтены? Единственное утешение – что сам он сумел вырвать Марию из этой гробницы, из гадалкой нагаданного ей «подземного замка». Он видел, как радовались бойцы гарнизона, сознавая, что Кристич будет спасена. И все они, буквально все, чувствовали себя причастными к этому спасению, этому истинно рыцарскому поступку.

– Ну вот, – облегченно вздохнул Крамарчук, когда Мария оставила «Беркут», – теперь у нас и война пойдет иная, сугубо мужская. А то ведь и фрица ни разу от души не послал, все оглядывался, нет ли поблизости нашей красавицы.

– Подстрелят – по-иному заговоришь, – остепенил его Дзюбач. Но и он против ухода санинструктора не возражал.

Забыв о трубке, лейтенант закрыл глаза и, прижавшись затылком к холодной влажной стене, попытался возродить в памяти лицо Марии, ее глаза, волосы… Почему судьба не свела с этой девушкой раньше? И неужели несколько дней назад она свела их только для того, чтобы теперь навсегда разлучить? Проклятая война!

– Проклятая война! – простонал он, сжимая кулаки, и только тогда вновь почувствовал, что все еще держит в руке трубку. – Слушай, боец, сколько вас там осталось?

– Шестеро. Вместе с раненым сержантом.

– Шестеро? Это же целый гарнизон. А ты запаниковал. Орудие действует?

– Уже нет. При нем и сержанта ранило. Остался всего лишь один пулемет.

– Шестеро бойцов, пулемет, гранаты, винтовки… Да в таком мощном доте. Еще можно держаться. Передай сержанту и бойцам, что мы, в «Беркуте», восхищены вашим мужеством. Что вы для нас – пример. Понял? Так и передай. И что время от времени мы будем поддерживать вас огнем своих орудий. Тебе сколько лет? – он задал этот совершенно неуместный сейчас вопрос только потому, что вспомнил Коренко.

– Двадцать пять, товарищ лейтенант, – тихо проговорил Лутаков, и Громову показалось, что он еле сдерживает слезы.

– Божественный возраст. Ровесники мы с тобой, Лутаков. Ровесники – хоть бери да посылай за шампанским. Ну, познакомились… Воюй, солдат.

Выйдя из отсека, он увидел обвешанных автоматами бойцов, которых старшина посылал за оружием. Они несли два рюкзака патронов и несколько гранат.

– Там еще несколько винтовок валяется. Наших, – сказал один из них, складывая оружие в «красном уголке», где уже скопился целый арсенал: около двадцати шмайсеров, пулемет, несколько румынских карабинов, шесть трехлинеек и десятка два гранат.

– Из наших подбирать только патроны. Автоматы хороши для ближнего боя. А нам придется усмирять их издали. Поэтому винтовочные патроны будут в цене.