Едва закончился шестой или уже седьмой в течение этого дня артобстрел, в дот наведался майор Шелуденко.

– Что тут у тебя, лейтенант? – поинтересовался он и сразу же, отсек за отсеком, принялся осматривать дот, заставляя Громова следовать за ним. – Как люди? Дезертиры, паникеры есть?

– Нет и быть не может, – спокойно молвил комендант «Беркута». – Пока что все держатся.

– А «пока что» грех не держаться. Вопрос: как-то оно потом будет?

– Потом – тоже, исходя из обстоятельств.

– «Из обстоятельств»… – проворчал комбат, и Громов так и не понял, какой реакции, какого ответа майор настроен был дождаться от него. – Обстоятельства будут такими, какими мы их сами создадим. К вечеру обещали подбросить снарядов, патронов, а также консервов и немного крупы. Знаешь, о чем это говорит?

– Что на укрепрайон возлагаются особые надежды. И держаться нам нужно будет до тех пор, пока не кончится… крупа.

– Именно так и следует понимать. Боезапас и консервы подвезут к ближайшей ложбине, которую я уже присмотрел. Чтобы вражеской артиллерии не подставляться. Оттуда быстренько перенесете все положенное в дот.

Внимательно осмотрев весь двухэтажный дот, Шелуденко тут же посоветовал отсеки и переходы выстелить свежей травой, чтобы пригасить пыль; проверил работу электродвижка, попробовал на вкус воду, а затем долго осматривал и ощупывал норы и трещины, отходившие в разные стороны от отсека, в котором находился колодец.

– Повевает из них, слышишь?

– Вроде бы да.

– Говоришь «вроде бы», а давно надо было все осмотреть и прикинуть. Здесь рядом наверняка есть пещеры. Я тут недавно с учителем местным гутарил, так он утверждает, что весь этот берег изрыт естественными, карстовыми, или как их там, пещерами. Надо бы проверить: вдруг найдется проход в ближайшую пещеру! Какое-никакое пространство для маневра, а может, и спасения.

– Но проверить это почти невозможно. Разве что взрывать стены, высаживая в воздух скальный грунт.

– Прижмет – взорвешь, куда денешься. Ладно, пойдем подышим, пока еще предоставляется такая возможность.

Уже выйдя из «Беркута», лейтенант внимательнее присмотрелся к коменданту сектора укрепрайона. За те дни, что они не виделись, Шелуденко похудел, осунулся и, как показалось Громову, даже постарел.

– С десантом вы расправились неплохо, хвалю, – прошелся майор вдоль окопа прикрытия. – Артиллеристы твои особо постарались, это я тоже знаю. – Ходил он, слегка прихрамывая, однако лейтенант даже не решился спросить, что у него с ногой. Хотя и подозревал: не из-за ранения эта хромота. – И по острову, как докладывал Родован, тоже основательно ударили.

– Хорошо мы там прошлись по десанту, – согласился Громов. – Крамарчук по пристрелянным целям бил. Можно сказать, ни одного снаряда за пределы острова не улетело.

– Об этом Родован тоже доложил. Скажи спасибо, что сосед у тебя не из завистливых попался.

– Чему ж тут завидовать? Одного врага бьем.

– Не говори… – вздохнул Шелуденко. – Зависть иногда пострашнее врага.

Остановившись на том месте, где еще недавно стояла статуэтка «Марии-мученицы», он долго осмат-ривал в бинокль днестровское прибрежье и окраины села по ту сторону Днестра.

– А ведь оборона у них там жидковатая. Считай, нет ее, обороны этой самой, слишком уж рьяно настроились они на форсирование реки. Нам бы приказ да пару батальонов – и можно было бы высадиться на правом берегу, с ответным, так сказать, визитом. Такой мысли не возникло?

– Такой – пока нет. Слишком уж неблагоприятна общая ситуация на этом участке фронта. Но пушкари и так достают их, не теряя своих собственных людей.

– И об этом Родован тоже докладывал. Э, погоди, – вдруг прервал он себя, – а почему докладывает только Родован? Он все докладывает и докладывает, а ты палишь во все стороны и помалкиваешь?

– Так ведь хорошая работа – она, товарищ майор, и так видна, – заступился за командира только что появившийся из дота Крамарчук.

– Ты побалагурь, побалагурь… – осадил его Шелуденко. – Докладывать надо, лейтенант. Обо всем. Часто, честно и подробно. Отец-командир всегда должен быть в курсе. Понял?

– Так точно.

– Потери?

– Красноармеец Сатуляк убит. Кстати, вчера я об этом докладывал.

– Еще бы ты и об этом умолчал!

– Кимлык, наблюдатель из второго капонира, ранен. В шею. Только что.

– Тяжело?

– Да вроде бы нет. Но кровь идет. Придется отправлять в медсанбат. – Он хотел сказать еще что-то, но в это время чуть выше по склону, как раз в том овражке, в котором должна была появиться машина со снарядами и крупой, взорвался крупнокалиберный снаряд.

– Совсем озверели! – изумился майор. – Нашли по кому пристреливаться!

И в дот они спускались уже под свистящий вой второго снаряда.

– Вас, товарищ лейтенант, – подал Громову трубку связист точки Петрунь, как только они вошли в артиллерийский отсек. Присутствие майора и тонкости субординации его не смущали. – Звонит Томенко, – послышался в трубке голос Кожухаря. – Немцы начали переправу в районе разрушенного моста. Просит поддержать.

Громов передал смысл просьбы майору и, получив добро, спокойно сказал в трубку:

– Сообщи Томенко: сейчас поможем. Пусть его наблюдатели подкорректируют. Переправу отсюда не наблюдаем. Петрунь постоянно будет на связи. Крамарчук, орудия к бою! Переправа в районе моста.

– Вон там у вас виден небольшой участок дороги, ведущей к мосту, – подсказал майор, осматривая в бинокль склон долины. – Видишь: повозки, машины? Пользуются тем, что у нас мало артиллерии. Пристреляйте одно орудие по нему и долбите понемножку. А другим – по самой переправе.

– Есть. Перейдем в командный отсек, товарищ майор, – предложил Громов. – Здесь мы только смущаем Крамарчука.

– Ага, этого гайдука смутишь! – И по тому, как он потрепал Крамарчука по плечу, лейтенант понял, что характер сержанта ему тоже хорошо знаком.

– Кстати, об артиллерии… – мрачно произнес Громов, идя впереди майора. – Что-то ее все реже слышно. Я имею в виду – нашей артиллерии.

– В одном дивизионе осталось три орудия, в другом – четыре. Вот и вся наша артиллерия.

– Комендант укрепрайона знает?

– Сегодня утром штаб укрепрайона эвакуировался. Но дело не в этом, – поспешно заверил он, не желая комментировать поспешный отход штаба. – А в том, что подкрепления не будет, лейтенант. Мы здесь не для того, чтобы держать длительную оборону. Наша задача: дать возможность всем остальным частям оторваться от врага, не попасть в окружение и создать новую линию обороны. Поэтому вся артиллерия, которая имеется, – она где-то там… А здесь – по два дивизиона на участок. Плюс пушки дотов. Да только фашисты уже так растрепали наши дивизионы своей авиацией, что скоро придется стрелять из кукурузных стеблей. Так что береги орудия, лейтенант. Прежде всего орудия. Сейчас они – по цене жизни.

– Вообще-то инженеры могли бы поставить в доте еще, как минимум, одно орудие. Места хватило бы.

Майор недовольно покряхтел и подошел к окуляру перископа, давая понять, что не собирается обсуждать достоинства и недостатки «Беркута». Несколько минут он сосредоточенно осматривал сначала ту часть, где находился остров, затем по повороту окуляра Громов понял, что Шелуденко занялся осмотром дороги, подходящей к переправе. Этот участок действительно казался довольно уязвимым.

– Свяжи с Крамарчуком, – приказал комбат связисту. – Сержант, у тебя какое орудие бьет по дороге? Первое? А, командир Газарян… Так вот: дай выстрел и отметься по нему. Есть? Теперь чуть-чуть поверни влево. Пропусти одну машину, интервал минута – и бей. Есть! Почти прямое. Еще минута – и туда же. Эту машину попытаются объехать. Есть! Первая горит.

– Вижу, горит! – подтвердил Крамарчук. – Умыли мы их.

– Вот так и подержи их какое-то время. Да, лейтенант, совсем забыл, – наконец оторвался он от окуляра, – утром, перед отходом, звонили из штаба укрепрайона. Спрашивали, не ты ли это прославился в рукопашной у моста.

– Я же докладывал.

– Да, но о пленном ты не сказал ни слова. А майор Зинчук, ну тот, мостовик, он просто восхищен тобой. Хотя ты так толком и не объяснил ему, какого дота комендант. В штабе тебя по знанию немецкого вычислили.

– Как там пленный оберштурмфюрер? Дал ценные показания?

– Показания? Какие там показания, петрушка – мак зеленый?! – устало присел на лежанку майор. – Сбежал твой оберфюрер. По дороге в комендатуру. Обученным, гад, оказался. Из этих, видно, из специалистов по нашим тылам.

– Эт-то уже серьезно. Значит, сейчас он где-то здесь, рядом. Причем в красноармейской форме.

– С лейтенантскими петлицами. Но уже ушел на тот берег. Как ни странно, перебрался через реку именно здесь, почти на твоем участке. Будто искал еще одной встречи с тобой, жаль только, что не нашел.

– Может, действительно искал?

– А что, можно и таким макаром рассуждать. Отомстить, захватить в качестве языка, ублажив свою прусскую гордыню, – совершенно серьезно воспринял майор его шутливое предположение. Громова даже удивило, что, оказывается, можно считаться и с такой версией. – Вряд ли обычная случайность. Кто-то сжалился, развязал ему руки. Затем он убил лейтенанта, переоделся в его форму. А вечером с нашими олухами-пехотинцами устроил себе купание. Неподалеку от тебя, в заводи. Причем пришел не один, а с группой красноармейцев. Теперь всех их по одному допрашивают, выясняют, где сумели откопать себе такого командира. И кто они сами.

– Господи, да что с них возьмешь? Он отлично владеет русским, знает все наши уставные нормы.

– Тобой, кстати, тоже интересуются. Но у тебя все нормально. Правда… Ты что, действительно очень хорошо владеешь немецким?

– Достаточно хорошо.

– Значит, это правда…

– Мое знание немецкого кого-то настораживает?

– Есть люди, которых настораживает даже то, что кое-кто из нас родился в апреле. Вдруг специально подогнал это событие под месяц рождения фюрера.

– Вы-то откуда знаете, что он родился в один месяц с Лениным?

– Как же ты здесь оказался? – пропустил майор его подколодный вопрос мимо ушей. – С немецким ты бы и в штабе, и в разведке пригодился. Недоразумение, что ли?

– Никакого недоразумения. Я ведь уже говорил: после училища были доты на Западном Буге…

– Да знаю, что не после свадьбы, – перебил его комбат. – Но, может, о тебе нужно было похлопотать? Почему не обратился? Я бы помог.

– Мой отец – полковник. Так что хлопотать, если бы это потребовалось, было кому.

– Вот видишь: отец – полковник. А ты здесь, в доте. В смертниках. Ну, извини, извини, – спохватился майор, похлопав его по кобуре пистолета. – Да только иначе нас и не называют. Может, все-таки попросить за тебя… мне, неполковнику и неотцу, простому майору? Еще не поздно. Отзовут, переведут в штаб. За коменданта старшина Дзюбач останется. Или офицера подкинут, из тех, оставшихся без солдат.

– Как же я оставлю гарнизон и уйду? Нет, это не по-офицерски.

– Не «оставить и уйти», а выполнить приказ, это разные вещи.

– Разные, понимаю. Но раз уж мне было суждено…

– Да что такое в армии «суждено»? Приказ отдан – приказ отменен. И далеко не всегда гибель, на которую мы, отцы-командиры, обрекаем своих бойцов, оправдана хоть какими-то серьезными обстоятельствами.

– В данном случае будем считать оправданной.

Майор многозначительно развел руками и несколько мгновений помолчал, давая лейтенанту последний шанс, последнюю возможность хоть что-то реально изменить в своей солдатской судьбе.

– Ну смотри, – вышел, наконец, из своего благодетельного молчания. – Хотел помочь, пока это еще возможно. С гарнизоном дота и старшина Дзюбач справился бы, если честно, ему не очень-то и хотелось, чтобы в дот присылали какого-то лейтенантика. Уже прижился, почувствовал себя командиром. Кстати, как он тебя встретил?

– Без нарушений, товарищ майор. Так что я остаюсь со своим гарнизоном.

– Что ж… Это, конечно, по-солдатски. Но, по правде говоря, я именно ради этого разговора и пришел сюда. Давай договоримся так: думаю, два дня, пока нас не взяли в клещи, у тебя еще будут. Если решишь – я тоже попытаюсь кое-что решить. Уверен, что в штабе меня поймут. Будь ситуация спокойней, штабисты и сами спохватились бы: стоит ли такого знатока германского загонять в дот смертников? Но сейчас им не до нас с тобой.

– И все же у меня есть просьба, товарищ майор. Когда появится эта последняя возможность, я хотел бы отправить из дота санинструктора Кристич.

– Ага, санинструктора, значит? – вдруг ехидно заулыбался Шелуденко, как будто только и ждал, когда лейтенант заговорит об этом. – В тыл. Немедленно. А в других частях – в пехоте, в артиллерии, что, медсестер нет? Они под пулями не ползают? С передовой полумертвых не таскают? Молчать! – прервал майор его попытку объясниться. – Вчера Томенко, хлюпик-бабник, звонит… У него, видите ли, санинструктор плачет по ночам, темноты и стрельбы боится… Сегодня утром Родован, петрушка – мак зеленый, свою красавицу пытался из дота отправить. Теперь ты, гусар-кавалергард… Молчать, я сказал! Отправишь санинструктора, значит, сознательно понизишь боеспособность дота. А посему пойдешь под трибунал. Даже на мертвого дело заведу. Понял?

– Но, товарищ майор…

– Все, гусары-кавалергарды! И запомните: вашим красавицам еще повезло. Пойди посмотри, как пехотные санитарки под снарядами ползают, чужой кровью умываются. И вообще… Я уточнял: все медсестры, направленные в доты, – из доброволок, и знали, на что шли.

Взглянув на дверь, майор вдруг осекся на полуслове. Бросив взгляд туда же, Громов от досады прикусил губу, – там, в проеме полуоткрытой бронированной двери, стояла Мария. Поймав на себе его взгляд, она резко повернулась и исчезла.

– Вдобавок, она еще и службы не знает, – проворчал ей вслед майор. Но тут же примирительно добавил: – Хотя девка… ничего. Одобряю.

– Что «одобряю»? – с надеждой спросил Громов, решив, что майор согласен отпустить Кристич.

– Выбор твой одобряю. Не то что Томенкова, выдра облезлая. – И, потерев руки, то ли удов-летворенный тем, что нашел удачное сравнение, то ли в попытке успокоить себя, майор снова прильнул к окуляру перископа.

– Да не выбирал я себе медсестру! – возмутился лейтенант. – Какую прислали. И прошу за нее не потому, что красивая.

– Ну да, не потому. Они, жевжики, уже и повлюбляться успели, – бормотал майор, следя за дорогой, ведущей к переправе. – Все как один… красавцы-кавалергарды…

Под вечер в овражек действительно пробились две машины с боеприпасами и продовольствием. Бойцы «Беркута» перенесли в дот тридцать снарядов и двадцать пулеметных колодок с лентами. Учитывая, что в доте и так был целый арсенал, этот боезапас окончательно укреплял его положение. Как и три мешка крупы и несколько ящиков с консервами.

– Извини, что немного, – позвонил Шелуденко, как только «беркутовцы», словно суслики в норы, перенесли все отведенное им в глубины дота. – Что удалось выпросить.

– Полагаю, этого хватит, – успокоил его Громов.

– Продержаться до конца войны вам все равно вряд ли удастся, – философски изрек Шелуденко. – Но, «споткнувшись» о наши доты, враг должен задуматься: не зря ли он затеял эту бойню.

– Если понадобится, убеждать его в этом будем его же оружием.

– То-то мне докладывают, что все оружие, оставленное противником на поле боя, ты приказываешь заносить в свой дот.

– Даже об этом сообщают! – рассмеялся Громов. – То им не нравится мой немецкий язык, то моя тяга к немецкому оружию… А мои солдаты должны готовиться к боям в тылу врага и привыкать к его оружию.