Он стоял перед Громовым – высокий, сутулый, до измождения худой, весь какой-то несуразный в нескладности своей несолдатской и даже немужской фигуры, и по-старчески горбился. Даже докладывая о своем прибытии, он смотрел в пол и, покашливая, нервно передергивал плечиками-дощечками, с которых шинель свисала, словно с вешалки.

– Ну, что случилось, красноармеец Сатуляк? – как можно вежливее спросил лейтенант, прохаживаясь перед ним. – Я ведь видел вас во время тревоги. Понаблюдал за вашими действиями. Все было в норме. Действовали не хуже других.

– Не могу я, товарищ комендант, в этой могиле. Не могу – и все. Хоть стреляйте. Или самому застрелиться.

– А что, это не исключено. На фронте, красноармеец Сатуляк, такое тоже возможно. Трусов и прочих «отказников» здесь расстреливают. Перед строем. Как, впрочем, и самострелов.

– Дак с молодости у меня это… Когда-то, еще в детстве, меня в пещере присыпало. Тут у нас, знаете, карстовые пещеры… ну, пошли мы с дружком… Он раньше почувствовал опасность и был ближе к выходу. Вот и выскочил. А я, значится, остался… Откопали уже еле живого. С того времени, где бы ни оставался один, пусть даже в закрытой комнате, сразу начинаю задыхаться…

– Что же вы сразу не сказали об этом?! Еще тогда… Когда вас зачисляли в состав гарнизона?

– Да говорил я, говорил… Объяснял. Но офицер, вот вроде как вы… Еще и пригрозил: «Ты мне эти отговорки брось! Где приказано, там и будешь служить».

– Если подходить сугубо по-армейски, в принципе так оно и должно быть, – признал лейтенант.

– В первые дни я почти все время на посту стоял, у входа, старшину упрашивал и… стоял. А ночью старался подольше бывать на улице или укладывался у амбразуры. Но это сейчас. Когда еще можно выходить. А потом? Бои начнутся – могу не выдержать.

– То есть как это вы «можете не выдержать», красноармеец Сатуляк? – незло, а скорее удивленно переспросил Громов. – Побежите сдаваться в плен, что ли?

– Нет, – вобрал тот голову в плечи-крылышки. – В плен – нет. Да и кто меня из дота выпустит?

– Это точно.

– А только не выдержу я. Всякое может статься. Отпустите меня, товарищ комендант. Переведите в другой взвод. Там, в окопах, я хоть человеком себя буду чувствовать, а не скотиной, насмерть перепуганной, на бойню приведенной.

– Хватит причитать. Вы же солдат… Просто не хотите взять себя в руки, набраться мужества, чтобы перебороть… Ведь, наоборот, в доте вы защищены от бомб, снарядов, пуль. Вон, Конашев как хандрил. Но ничего, во время тревоги пересилил себя, в роли заряжающего действовал нормально.

Сатуляк молчал. Громов тоже умолк. Весь запас его красноречия был исчерпан. Читать бойцам нотации он не умел, да и считал это недостойным офицера. Однако молчание не могло длиться вечно. Нужно было как-то завершить разговор, а главное – решать судьбу этого антисолдата.

«Вот ведь сотворил же Господь! – думал он, глядя на Сатуляка. – Если бы все мужчины были такими, сама идея создания армии… оказалась бы абсурдной. Но и война, правда, тоже. В ней просто не было бы смысла. Вот она какая философия открывается».

– Так что будем делать, красноармеец Сатуляк? Тут вот мне бойцы подсказывают, что нужно бы сообщить вашим родным. Так прямо и сказать им, что вы – трус. Пусть, мол, знают. Я, конечно, против такого решения, но сами понимаете… Стоять у амбразуры рядом с трусом, командовать им… Почему вы молчите, Сатуляк?

– Я немца не боюсь, товарищ комендант. Я этого… я могилы каменной этой боюсь…

– Ах, могилы вы боитесь? Каменной? Отличная, кстати, могила, что вы против нее имеете? На войне, где хоронят в воронках от снарядов да старых окопах, о такой можно лишь мечтать. Могила ему, видите ли, не нравится!

– Насмехаетесь, товарищ лейтенант.

– Не насмехаюсь, а стараюсь понять, что происходит, размышляю. А ведь тоже мог бы сказать: «Где приказано, там и служи».

– И скажете, – ничуть не усомнился Сатуляк, удивляя лейтенанта своей беспардонностью.

– Ладно, красноармеец Сатуляк, завтра утром я свяжусь с командиром батальона, и мы решим вашу судьбу. А пока выполняйте все, что прикажут. Иначе придется закрыть вас в санитарном блоке и держать взаперти, в темноте, пока не излечитесь от всех своих страхов. Ясно?

– Да ясно, конечно.

– Не «ясно, конечно», а «так точно, товарищ лейтенант». Все, кругом!

Сатуляк потоптался на месте, совершая нечто похожее на поворот кругом, и, согнувшись так, словно пролезал через дырку в заборе, вышел из командного отсека. От одного вида его Громова передернуло: «Ну и послал же мне Бог вояку! С такими здесь долго не продержишься! Может быть, и в самом деле мужчинам нашей цивилизации стоит выродиться в таких вот “сатуляков”? Ибо только в этом и есть единственное спасение от войн?» – посетила его шальная, «разгильдяйская», как лейтенант сам ее определил, мысль.

Не прошло и пяти минут после ухода Сатуляка, как начался артналет. Сначала германцы стреляли неприцельно, из нескольких орудий, и явно не на подавление дота. Но все же Громов приказал пулеметному отделению закрыть амбразуры мощными стальными заслонками и отойти во внутренние отсеки – где более безопасно. Вот только оберегать точно так же своих пушкарей он не мог.

– Свяжи меня с Крамарчуком, – приказал Кожухарю. – Слушай, сержант, пришла пора проверить нашу таблицу. Самый раз. Давай по западной оконечности острова. Первое орудие…

– Первое орудие готово, – ответил тот через несколько секунд.

– Божественно. Огонь!

Уже темнело, и Громов еле различал в окуляр перископа очертания острова, но хорошо видел, что снаряд лег метров на десять за ним, отметившись мощным фонтаном воды.

– Сориентировался? – спросил он Крамарчука, который то же самое должен был наблюдать в бинокль.

– Сейчас я его припудрю. Смотри на иву, командир, что посредине. Бью в ствол.

В ствол он, конечно, не попал, но снаряд все же лег посредине острова.

– Повтори то же самое, со второго орудия, – приказал Громов. – А потом из обоих орудий по оврагу, напротив острова. По три снаряда.

После первого же попадания из оврага начали выскакивать вражеские солдаты; рванулась в сторону стоявшая неподалеку подвода. Но второго залпа Громов не видел. В это время земля впереди всколыхнулась, как будто снаряд разорвался не на земле, а где-то внутри ее, на большой глубине, и она вздыбилась, словно на месте взрыва образовался конус вулкана.

– Отставить! – скомандовал он Крамарчуку. – Помнишь, ты засек хатку, возле которой много фрицев крутилось?

– Вон она у меня – как на ладони. Под самым гребнем.

– Проверь-ка ее.

– А ну, гайдуки, цель номер тридцать! Газарян, Назаренко, наводить по данным для стрельбы!..

…И вдруг – еще один мощный взрыв. Первое, что Громов увидел, придя в себя, – Кожухарь сидит за железной подставкой, на которой стоят рация и телефоны, и, обхватив голову руками, раскачивается из стороны в сторону, будто что-то напевает.

– Кожухарь, Кожухарь! – позвал он.

Связист открыл глаза, медленно, держась за стену, поднялся и резко покачал головой. Но дело было не в мелкой щебеночной пыли, которая покрыла его напяленную на уши пилотку.

– Нас взорвали, товаришу… – едва слышно проговорил он, очумело поводя глазами.

– Почти взорвали, – хладнокровно уточнил Громов. – Что не одно и то же. Ты хорошо слышишь меня?

– Звенит все.

– Черт с ним, пусть звенит. Но шарахнули они отменно, прямое попадание.

– Че ж тут радоваться?

– Философствовать будем потом. Пока что проверь связь с отсеками, с узлом связи, соседними дотами…

Громов снова припал к окуляру перископа и только сейчас понял свою ошибку. При таком массированном обстреле перископ надо убирать. Вероятность того, что снарядом или осколком снесет стальную трубу, в которой он находится, ничтожна, но все же она существует. Правда, пока что все обошлось. Внимательно осмотрев позиции противника на том берегу, он довольно быстро определил, где находятся его орудия, но почему-то долго не мог отыскать дом, по которому вели огонь «гайдуки» Крамарчука.

Чтобы не тратить зря времени, тем более что Кожухарь принялся проверять связь, Андрей решил сходить в артиллерийскую точку.

– Что тут у тебя, Крамарчук? Не вижу работы, – произнес он в ту самую минуту, когда сержант со своего наблюдательного пункта скомандовал по переговорному устройству: «Первое, второе орудие, огонь!»

– А как нас накрыли залпом, а, комендант?! – азартно спросил Крамарчук, обшаривая биноклем синеватые сумерки над противоположным берегом. – Еле очухались. Неплохо пристрелялись, гады.

– Зря времени не теряют. – Громову понравилось, как сержант воспринял этот залп – спокойно, иронично, профессионально… Вот кому быть артиллерийским офицером! Хорошим офицером.

– Вижу! Горит!

– Тоже наблюдаю!

Громов не мог понять, что это: столб дыма или пыли, но похоже, что артиллеристы цель накрыли.

– Дозволь, комендант, поверну чуток левее. Там у них что-то похожее на конюшню. Или, может, за складом каким затаились.

– Склад – на передовой?! Ну и фантазия у тебя.

– Сейчас выясним. Они нас залпами, а мы их тихохонько: поклевали – и в кусты.

– Действуй, действуй, сержант. Исходя из обстановки. Но снаряды все же береги.

– Лейтенант! – вдруг появилась на пороге Мария. – Товарищ лейтенант, убило!

Громов удивленно посмотрел на санинструктора, потом на Крамарчука.

– Ко-го убило?

– Сатуляка!

– То есть, как… убило?! Когда?! Старшина! – поднял он трубку полевого телефона, напрямую связывавшего артиллерийскую точку с пулеметной. – Что там у вас произошло?

– Сатуляк… товарищ комендант, – запинаясь, проговорил тот. – Полчерепа снесло. Осколком.

– Но ведь я же приказал: всем – во внутренние отсеки!

– Да отошли мы все! В красном уголке, под самой скалой сидели. А он вышел. Думали, по надобности… Оказалось, вернулся к амбразуре. Ему там, видите ли, легче дышалось…

– Кто же в таких ситуациях теряет людей, старшина?! Еще ведь и боя не было. Враг еще по ту сторону реки. Нам ведь еще воевать и воевать.

– И я о том же, – невозмутимо согласился Дзюбач. – Но кто-то должен был уйти первым. Да и воевать мы уже начали.