На государевой службе. Инок Вассиан и митрополит Варлаам. «Ты, отче, казнить не волен…» На ордынском шляхе

На Сретенье в Волоцком монастыре похоронили игумена Иосифа. Три дня и три ночи стоял гроб в монастырской церкви. С утра и допоздна шел люд из дальних и ближних деревень, из Москвы и иных городов. Приезжал и государь, постоял молча, уехал, слова не проронил.

Пройдут годы, и назовет церковь Иосифа святым. Но в то лето игумен еще не был причислен к лику святых, и немало врагов имелось у него. Радовались нестяжатели, провожая Иосифа в последний путь.

Ликовал инок Вассиан. Бог внял гласу последователей старца Нила Сорского.

Самый воинствующий и непримиримый борец с нестяжателями, Иосиф, который еще за неделю до кончины требовал церковного суда над иноком Вассианом, теперь покоился в земле.

Это ему, игумену Иосифу, принадлежали слова, обращенные к великому князю: «Молю тя, государь, дабы ты своим царским судом искоренил тот злой плевел еретический вконец».

И хотя ни великий князь, ни митрополит не исполнили просьбу Иосифа, нестяжатели знали, игумен не уймется…

И вот он, маленький, суетный человек, смертный, как и все, но мыслящий о себе много, закрыл глаза.

В Симонов монастырь нежданно нагрянул митрополит Варлаам. Пожелал отслужить обедню самолично. Всполошились монахи. Такого еще не случалось, чтоб митрополит у них в монастыре службу правил. А он, ко всему, еще и на трапезу задержался. Оставшись наедине, митрополит Варлаам и инок Вассиан с глазу на глаз беседовали.

Оба седые, годами умудренные. Теребит Варлаам серебряный крест на груди, говорит тихо, мягко:

– Мудрость твоя, брат Вассиан, всем ведома, и яз к тебе благоволю.

Смиренно слушает Вассиан, склонил голову. Догадывается, о чем речь пойдет. А митрополит продолжает:

– Недруги тя в ереси уличают, яз же то отметаю. Но ныне вижу, возрадовался ты смерти игумена, возликовал. Не одобряю!

Вассиан глянул на митрополита исподлобья. Ответил глухо:

– Не Богу служил Иосиф, а монастырю Волоцкому и иным, себе подобным, кои стяжательством обуяны.

Варлаам отшатнулся, прикрылся ладонью:

– Уйми гордыню, молитва и пост, молитва и пост – спасение твое!

Вассиан послушно опустил голову, а митрополит весь подался вперед, вопрошает:

– Доколь расколу быть в церкви нашей? Остерегаюсь яз. Не доведет к добру сие – И замолк ненадолго, спросил: – Что не ответствуешь, брат? Яз же нынче единения хочу. Отпускаю тя, инок Вассиан, и в разум твой верую.

Бесшумно ступая, к алтарю приблизился игумен Сергий. Митрополит прервал разговор, посмотрел недовольно. Сергий сказал:

– Братия ждет, отче, еда стынет…

* * *

Немца Иоахимку пятый день как хворобь одолела. Боярин Версень позвал Игната:

– Смотайся, доколь немчура в болезнях пребывать будет… Да мигом. По городу не броди.

Ходьбы Игнату не многовато, до Арбата рукой подать.

Обер-мастер живет богато. Хоромы хоть и не боярские, но просторные. Лежит немец на мягком ложе, охает. Чих и кашель напал на обер-мастера. Едва Игнат на порог, Иоахим ручкой замахал и затрясся в кашле.

На обратном пути завернул Игнат к Кремлю. У Спасских ворот натолкнулся на ратника и опешил, глазам не верит:

Степан. А тот увидел Игната и вроде не рад. Только чуть задержался, сказал на ходу:

– А я у самого государя был. Смекаешь? Нынче на Пушкарном дворе буду завсегда, у боярина в помощниках.

Прошел мимо, не остановился. Игнат даже опомниться не успел, стоит, рот открыл от удивления.

На Пушкарный двор явился, Версеню о немце сказал – и к Сергуне. Тот на Игнашку посмотрел недоуменно.

– Уж не обер-мастер ли помер, что ты так запыхался?

Игнат головой завертел:

– А вот и нет! Кого я сей часец повстречал, отгадай?

Они присели на пустую опоку[23].

– А вот кого, сам не поверил. – И не стал больше томить, сказал: – Степана я встретил.

– Степана? Зачем он здесь и почему к нам не заявляется?

Игнат руками развел:

– Сам его спросишь. На меня смотрел, будто впервой видимся. И о тебе ни слова.

– Быть того не может! – не поверил Сергуня.

– А вот так и есть. И теперь он каждодневно на Пушкарном дворе бывать будет, за нами доглядать!

* * *

Степанка долго дожидался, когда государь исполнит свое обещание, пошлет его на Пушкарный двор в помощь боярину Версеню. Осень минула, зима, а Степан все живет в Смоленске десятником огневого наряда. Видать, позабыл о нем великий князь. Оно и немудрено, лето минуло с той поры, как государь посулил ему.

А весной вспомнил о нем великий государь, велел сыскать.

Приставили десятника Степанку на Пушкарном дворе в старшие над государственными ратниками, сторожившими мастеровой люд, чтоб те без дела не слонялись, а паче в бега не ударились к разбойным людям либо в казаки.

Живет Степанка в слободе на Неглинной, где селились служилые дворяне, а кормится с государевыми людьми, при дворе великого князя.

Боярин Версень Степана вроде и не замечает. Не может забыть, как был он его, боярина, холоп. А что нынче в дворяне служилые попал, так для родовитого боярина Ивана Никитича Версеня звание это никчемное, хоть и великим князем придуманное. Экие, холопы там, челядь, а туда же, дворяне служилые!

Степану с Сергуней да Игнатом душу бы отвести, а может, и совета друзей послушать, но зазорно ему с мастеровыми водиться. Чай, великий князь с ним беседовал, и у государя он, Степан, нынче на примете.

* * *

Занемог великий князь, разжарился на охоте, а потом испил ключевой воды. Заложило горло, ни дохнуть, ни глотнуть. Лекарь уж чего ни давал – и настою клюквенного, и черники, наконец, испробовал молока горячего с медом. Полегчало.

А когда государю невмоготу было, приходил митрополит, уговаривал собороваться. Отказался Василий, еще и на дверь указал Варлааму.

Бояре на Москве слух пустили: «Быть Юрию великим князем».

Однако государь выжил. На Покрову впервой во двор выбрался. От свежего воздуха что во хмелю.

Высоко в небе, курлыча, тянулся журавлиный клин. «Последнее улетают. Зима скоро», – подумал Василий.

С удовлетворением вспомнил привезенную гонцом грамотку от смоленского воеводы. Тот отписывал, как город укрепил и что с литовской стороны все тихо, но он, князь Шуйский, полки держит наготове и завсегда сумеет отразить неприятеля. Просил воевода помочь Смоленску огневым зельем да пушками.

Василий вчера велел нарядить к Шуйскому большой обоз, а с ним Репню-Оболенского с конными пищальниками. Пускай два воеводы стерегут тот край.

Василий знал, Сигизмунд попытается вернуть Смоленск, и пусть он убедится, что Русь взяла его не на время, навсегда…

Вошел государь в горницу, прилег на лавку. Хоть и на поправку поворотило, но еще слабость в теле.

В ногах подсела Соломония, положила ему на колено руку.

«К сорока годам подбирается», – подумал о жене Василий без сожаления.

Соломония сказала:

– За безбожество свое, Василий, наказание несешь.

Вздохнула. Василий ответил раздраженно:

– Будя ты, богомольна. Я чаю, ты за двоих поклоны отобьешь. – И повернулся к стене.

– Все богохульствуешь, Василий!

– Шла бы ты, Соломония, в монастырь подобру, – в сердцах кинул Василий. – Ни для любви ты, ни для бабьего дела не создана.

Соломония отняла руку, встала. Тонкие губы искривились.

– Стыдно, Василий, до седины дожили с тобой, а теперь о монастыре речь повел. Норовишь в жены молодую взять, литвинку? Яз знаю о том!

– Коли ведаешь, и добро, – со смешком ответил Василий. – А в монастырь миром не пожелаешь, силой заставлю.

И неожиданно повернулся к Соломонии, приподнялся, выкрикнул зло:

– Я тела бабьего хочу, доколь мослы твои глодать, и сына, кому великое княжение передам! Слышь? Государя!

* * *

За узкой калиткой монастырской ограды начиналась окраина Москвы. Был октябрь месяц, но солнце пригревало, и от свалки нечистот посреди дороги нестерпимо зловонило.

Вассиан брел, опустив голову, и редким прохожим, видевшим его грубую власяницу, не приходило на ум, что тело этого монаха знало дорогие боярские одеяния.

Поглощенный своими мыслями, Вассиан не заметил, как дошел до митрополичьих палат. У входа встретился молодой инок, склонил голову:

– Благослови, отче.

Вассиан перекрестил монаха, спросил:

– Не почивает ли отец Варлаам, Ананий?

И, не дождавшись ответа, пошел за монахом.

Ананий провел Вассиана в митрополичью палату, задержался у двери, пропустив гостя. Митрополит сидел в глубоком кресле и, беззвучно шевеля губами, читал книгу. Заслышав шаги, поднял голову. Взгляд у Варлаама проницательный, немигающий.

– Великая княгиня на богомолье в наш монастырь приезжала, – поклонившись, сказал Вассиан и уселся в кресло напротив митрополита. – Сказывала, сколь обид терпит. Чуешь, отче? Коли Соломония уста открыла, душу излила, значит, и впрямь невмоготу великой княгине.

Варлаам выпрямился, бережно закрыл Евангелие.

– Знаю.

– Защити ее, отче. Боярского она рода и бояр в обиду не давала.

– Буду речь вести с государем, – ответил Варлаам.

Вассиан склонил голову. Потом сказал просяще:

– И о себе речь, отче, хочу молвить. Отпусти меня, отче, в скит, душу спасти хочу. Не могу дале на миру, суета сует. И келья монастырская тут, на Москве, не спасение.

Митрополит нахмурился.

– Брат Вассиан, сказывал те яз однажды, гордыней обуян ты еси.

– Нет, отец, тело мое бренное устало. Не могу зрить, как опутывает мир паутина злобы и разврата.

Бледные пальцы Вассиана теребили отделанный золотом и дорогими каменьями переплет книги.

– В скит бежишь, брат Вассиан? – печально спросил митрополит и, не дожидаясь ответа, повысил голос: – А о спасении души государя яз один буду молиться? Нет, и ты, и иже с тобой, все мы перед Богом повинны за грехи великого князя. Яз же не допущу посрамления великой княгини Соломонии и не благословлю государя при живой жене на брак с литвинкою.

– Литовская княжна Елена на европейский манер, в поясе перехват осиный, того и гляди, сломается. Наши боярыни телом во как раздобревши, что перины.

– Не задаста литвинка, верно, но на любовь зла. Тем, по всему, и прикипел к ней Василий, – со злостью произнес Варлаам и перекрестился истово: – Прости, Господи, слова греховные.

Вассиан снова сказал:

– Князь Глинский мыслит с государем породниться и с его помощью вотчины свои литовские воротить. Быть княжне Елене государыней, а Соломонию монастырь ждет.

– Сказал же, не допущу яз сие! – брызгая слюной, выкрикнул Варлаам и неожиданно сорвался с кресла, толкнул дверь, чуть не сшиб с ног молодого монаха.

– Подслушиваешь, Ананий? – выдохнул митрополит угрожающе, – Аль искусителю продался? А может, по чьему наущению?

Молодой монах мелко закрестился, в голосе испуг:

– Отца Вассиана проводил, отче, и задержался.

– Так ли? – не поверил Варлаам и долго смотрел цепким взглядом в спину удалявшегося монаха.

Когда митрополит снова уселся в кресле, Вассиан проговорил:

– Нет в словах Анания искренности. Без Бога живет.

Варлаам ответил с усмешкой:

– Не много жить Ананию…

* * *

Проводив Вассиана, Варлаам задумался. Самовластен, ох как самовластен великий князь. Не менее отца своего Ивана Васильевича круто берет. С ним, митрополитом, советов не держит, думу Боярскую созывает редко, да и боярами, что холопами, помыкает. А разве мог простить Варлаам, как Василий указал ему, митрополиту, на дверь? Это ныне-то. А коли на литвинке женится, и совсем жди лиха…

Мысль нарушил вошедший келарь. Варлаам оторвал ладонь от лба, спросил:

– Сыскал ли Анания, Паисий?

Келарь поправил клобук, ответил смиренно:

– Иноки Федор и Никон задержали у княжьих хором, отче.

Митрополит нахмурил брови.

– Дай, Паисий, ключ.

Келарь зазвенел связкой, положил на налой. Варлаам кинул коротко:

– Сам пойду.

Смеркалось, и в митрополичьих палатах зажгли свечи. Варлаам спустился в подполье, отомкнул замок. Со скрипом подалась железная решетка темницы. Стены поросли мхом. Сыро и зябко. Осторожно ступая, Варлаам приблизился к черному провалу ямы. В затхлом воздухе свеча погасла. Из каменного мешка раздался стон.

– Сказывай, Ананий, что великому князю наговаривал на меня? – громко спросил Варлаам и прислушался.

– Вели смерти предать, отче. Зачем на смерть мученическую обрек? Аль креста на те нет?

– Ужель мыслил, что прощу яз те, – забрызгал слюной Варлаам. – Рясу носил, а про сан позабыл, доносил на меня? Догадывался яз о том и ране, да не ведал, кто в наушниках ходит.

– Будь проклят ты, дьявол! – заревел дико Ананий.

Митрополит прошептал:

– Свят, свят! Прости, Господи, грехи мои.

Сутулясь, долго громыхал замком, все не мог повернуть ключ. Потом, медленно ступая, поднялся по винтовой лестнице. У выхода заметил поджидавшего Паисия, сказал:

– Вели помолиться за упокой души Анания.

Воротился митрополит в палату, взял Евангелие, но читать не мог. Проклятье Анания мешало. Злился Варлаам. От обеда отказался.

Келарь свечи зажег, покосился на митрополита. На пороге, чуть не сбив с ног келаря, появился великий князь. Василий вошел в палату стремительно. Не приседая, заговорил раздраженно:

– Прослышал я, отче, что ты кинул в темницу монаха Анания. Верно ли? – прищурился он.

Митрополит ответил тихо:

– Монах именем Ананий, сыне, в яме сидит и там смерть примет за прегрешения свои.

– Вона как? – недобро проговорил Василий – Это ты, отче, так мыслишь. А будет по-моему! Того Анания освободи. Вину его я на себя принимаю. И ты, отче, наперед помни: волен ты грех отпускать, а казнить я – государь!

* * *

Царевич Богатырь, разграбив окраину Рязанской земли, с богатой добычей уходил в Крым.

Молод царевич, но удачлив, все рассчитал, и осень поздняя, на Руси в такую пору не ждут ордынцев, к зиме и казачьих дозоров в степи поуменьшилось, неожиданным набег будет.

Царевич готовился к набегу с того весеннего дня лета тысяча пятьсот пятнадцатого, когда в бахчисарайском дворце умер хан Менгли-Гирей и новым ханом всей крымской орды стал его сын – Магмет-Гирей, отец Богатыря…

* * *

Государю недужилось, и ханского посла, молодого мурзу, принимал князь Одоевский. Письмо хана Магмет-Гирея мурза вручил Одоевскому в посольской избе. Князь не стал читать при мурзе ханскую грамоту, а, щедро одарив посла и выпроводив, позвал дьяка Морозова.

– Читай вслух.

Развернул Морозов свиток, прочитал:

– «…Великия Орды великого царя Магмет-Гиреево царево слово другу моему и становитину московскому князю Василию…»

– Обидно пишет, – прервал Одоевский, – государя нашего становитином именует. Эхма!

А дьяк далее продолжает перечислять ханские попреки: что-де, не известивши в Бахчисарай, пошел Василий войной на Смоленск и взял его.

«…Ты нашему другу, королю Сигизмунду, недружбу учинил: город, который мы ему пожаловали, взял от нас тайком; этот город Смоленск к литовскому юрту отец наш пожаловал, а другие города, которые к нам тянут, – Брянск, Стародуб, Путивль, Карачев отец наш, великий царь, твоему отцу дал. Если хочешь быть с нами в дружбе и в братстве, то ты эти города отдай нам назад, потому что мы их королю дали… И нам пришли казны побольше, да кречетов, да разные вещи дорогие, не поскупись. Еще отпусти в Крым брата моего Абдыл-Летифа…»

Одоевский рукой махнул:

– Пустое пишет хан. Эко, стращать нас удумал. Смоленска мы Сигизмунду не воротим, а еще и иных земель, кои в древности в нашу Киевскую Русь входили, воевать будем. И подарков Крыму не видать.

Морозов согласно кивнул, но вставил осторожно:

– Аппак-мурза, княже, тоже отписывает, что хан городов наших просит либо казны столько, сколь король польский дает в Бахчисарай. А Аппак-мурза Москве друг, он врать не станет.

– Коли хан и его мурзы подачек желают, – прервал дьяка Одоевский, – так пущай садятся у наших церквей, на паперти, рядышком с нищими, мы и скинемся на их бедность. Так и отпиши, дьяк, послу нашему, боярину Мамонову, в Бахчисарай.

Пригладив бороду, добавил:

– Мурзу же, дьяк, что грамоту ханскую привез, привечай с любовью, пои и корми вдосталь. Задержи его в Москве подоле, покуда государь от болезни отойдет. Надобно будет с государем совет держать. Чую, как разгневается он на крымцев. Вчера царевич рязанцев пограбил, седни сам хан невозможного требует, говорит, будто с данником. Вот уже пошлет великий князь своих воевод да побьет крымцев, тогда по-иному хан заговорит.

* * *

Государя ждали на Пушкарном дворе с полудня. Он приехал не один, с князем Воротынским да боярином Патрикеевым.

Легко вылез из саней, осмотрелся.

– Ну, сказывай, сколь мортир отлили да пищалей?

Версень поманил обер-мастера.

У немца откуда и прыть взялась, подскочил, сунул боярину лист пергамента.

Василий поморщился.

– Аль так не упомнишь, по грамотке бубнить сбираешься?

Боярин память напряг, очи к небу воздел, принялся по пальцам перечислять. Великий князь слушал, не перебивал. Когда Версень закончил, сказал недовольно:

– Мало! Вдвойне надобно. Упреждал тебя о том, боярин, посылая на Пушкарный двор.

Повернулся к обер-мастеру:

– Ну, а ты о чем молвить хочешь, немчура? Аль не плачу я тебе, чтоб уменье приложил да мой Пушкарный двор вдосталь оружья отливал? Войску во множестве пищали и пушки потребны, сами, чаю, видели, сколь намедни в Смоленск послано. Но то еще не все. Огневой бой нынче в силу вступил, и нам наше войско пищалями да пушками снабдить надобно, дабы не только за Смоленск и иные западные земли бились успешно, а и крымцев отражали, стояли за государство Российское стойко.

Заметил Степана, поманил пальцем. Тот вперед подался, стал перед великим князем.

– Ан верно ль я сказываю? – и прищурился.

Степан шапку долой, тряхнул кудрями, ответил бойко:

– Государь, дадим, сколь потребно, наряда огневого! – И в очи великому князю заглянул, уловил одобрение, продолжил: – Не дерзость это, а истина.

– Так почто не давали?

Степанка облизнул пересохшие губы, покосился на стоявшего рядом Версеня, выговорил:

– Боярину Ивану Микитичу такое не под силу, хлопотно. Надобно денно и нощно на Пушкарном дворе проводить, дабы мастеровые не токмо по свету, но и по-темному трудились. Да литейку новую ставить.

У боярина Версеня лицо от гнева перекосило. Пнул Степанку посохом. Василий ногой притопнул:

– Почто, боярин, самоуправствуешь, десятник правду сказывает. Спать любишь и о деле не радеешь. Поди вон с Пушкарного двора! Отныне быть здесь боярину Патрикееву! А тебе, пушкарь, – великий князь указал на Степанку, – у Патрикеева в первых помощниках ходить.

Версень попятился, но Василий остановил его, глянул со злой насмешкой:

– Эко ты, боярин, раком сунешься. А ответствуй мне, не сыскал еще жениха для Аграфены? Ну так вот самолично приеду сватать за десятника Степанку. Чем не жених?

Глаза у Василия блеснули озорно, рот искривился. Версень на миг речь потерял, потом вдруг сорвался, откинул посох в сторону, подскочил к великому князю, кукиш ему под нос тычет, кричит, пеной зашелся:

– На-кось, Васька, выкуси! Постыло мне все! Терпим твое самовольство, а ты нас бесчестишь? Мы бояре, не холопы! Слышь, Василий, бояре!

Ахнули бояре. А великий князь побледнел, глаза округлились. Сграбастал Версеня за полы шубы, затряс:

– Вона ты каков, холоп! Давно приглядываюсь к тебе.

И, оттолкнув, повернулся к страже:

– Эй, кнутьем его! В пыточную!

– Казни, казни, сила твоя! Но по какому праву? – тряс кулаком боярин.

У Василия глаза кровью налились, возопил:

– В железо его! Почто медлите?

Накинулись на Версеня дворяне, свалили, поволокли.

Василий долго отдышивался, потом отер ладонью запотевший лоб, обвел всех тяжелым взглядом, остановился на Степанке. У того от страха ноги преломились, упал на колени. Василий довольно подумал: «Пускай зрят князья и бояре, как государя привечать надо». А вслух сказал:

– Ты, холоп, чаю, не оглох, слыхал мои слова. Быть боярской дочери Аграфене твоей женой, а ко всему вотчину ослушника Версеня тоже тебе отдаю во владение. Служи мне, государю и великому князю, как и все дворяне служат, по совести.

* * *

Стрелой, пущенной из лука, вырвалась из-за Перекопа двадцатитысячная орда и через окраинные степи понеслась на Русь. Едва успели казачьи дозоры уведомить московских воевод, как орда степь перевалила, Мценск пожгла, к Туле устремилась.

Наперерез орде спешила конная и пешая рать воевод Воротынского и молодого Одоевского. Не захотели князья давать крымцам встречного боя, решили дождаться, когда орда в обратный путь кинется.

Московские полки на подбор, воин к воину. Огневого наряда стволов на полсотни. Удивляются ратники: «Уж не в Крым ли направляемся, а ордынцы безнаказно туляков грабят?». Уразумели, когда в лесу засадой сели. Тут же, рядом с пешими воинами, пушкари. Конные полки в стороне укрылись. Им велено в бой встревать, когда крымцы побегут.

Молодой воевода Одоевский волнуется. Ну как не этой дорогой пойдут крымцы, тогда рухнет замысел. Но князь Воротынский посмеивается: «Нет у них иного пути. Эта дорога самая ближняя в Крым, и орда ею пойдет».

Выждали.

Орда ворочалась без предосторожности, в скоплении. Подпустили их русские ратники вплотную, и ударили пушки и пищали. Кинулись из лесу пешие воины. Смешалось все в жестокой рукопашной.

Бросились ордынцы в обход на другую дорогу, а навстречу им конные полки москвичей. Схлестнулись и погнали, избивая.

Немногим более половины крымцев прорвалось в степь, ушло от погони.

Но тут, наперехват им, подминая высокую траву, вынеслась лава черкасских и каневских казаков, взяла в сабли.

Мало кто из двадцатитысячной орды уцелел в том бою…