Барона фон Шмидта Курбатов застал у самолета. Оберштурмбаннфюрер внимательно следил за тем, как в чрево грузового самолета погружают какие-то ящики разных форм и конфигураций.

– Хотите улететь вместе с багажом? – поинтересовался полковник.

– Не знаете ли вы, что в этих ящиках?

– Понятия не имею.

– Даже после беседы со Скорцени? – недоверчиво покачал головой барон. – Не может такого быть.

– После беседы со Скорцени – тем более.

– Кажется, вы становитесь настоящим рейхсгерманцем.

– Процесс неболезненный. Правила игры знакомые.

Краем глаза Курбатов уловил, что к ним приближается офицер в мундире СС. Однако барон то ли не заметил его появления, то ли оно его не остановило.

– И все же есть в этих ящиках что-то интригующее.

– Что именно? Обычный военный груз. Как всегда, под усиленной охраной.

– Что-то слишком знакомыми они мне показались, эти ящички, полковник. Кажется, однажды я уже имел честь или несчастье видеть их и даже сопровождать это великосветское дерь-рьмо.

– Очевидно, это произошло задолго до нашего с вами знакомства, – попытался уйти от продолжения разговора Курбатов.

– Но именно они послужили поводом для моего неожиданного, причем тесного, знакомства со Скорцени и его парнями. После чего многие из тех людей, которые имели неосторожность…

Курбатов резко оглянулся на приближающегося офицера. Увидев его в трех шагах от себя, Шмидт запнулся на полуслове.

– Оберштурмфюрер Карлстоф, – представился подошедший. – Гестапо. Просил бы пройти со мной.

– Просил бы вас убраться к черту, обер-лейтенант, – хладнокровно отмахнулся от него Курбатов.

– Вы не поняли меня, господин полковник. Я из гестапо.

– Как интересно! Впредь, – посуровел голос Курбатова, – вы будете обращаться ко мне, не забывая моего чина или, в крайнем случае, титула – князь.

– Прошу прощения, господин полковник, – ничуть не стушевался гестаповец. – Просил бы вас…

– Поговорим позже, оберштурмфюрер. – Оборотень, – обратился он к адъютанту, оцепите самолет так, чтобы ни одна душа сюда не проникла. Это приказ штурмбаннфюрера Отто Скорцени, – добавил он уже исключительно для гестаповца.

Но и после этого Курбатов не тронулся с места, демонстрируя Шмидту, что не настолько уж он рейхсгерманизировался, чтобы мистически бояться всякого гестаповца.

– Нам надо поговорить, – теперь в голосе гестаповца уже не чувствовалось металла. Кроме всего прочего, подействовала и магия имени Скорцени.

– Скажите проще, что у вас для меня и оберштурмбаннфюрера фон Шмидта есть пакет.

– Так вам известно об этом?!

– Когда весь груз будет отправлен в Германию, мы с вами потолкуем.

– А еще лучше – несите-ка его сюда, оберштурмфюрер, – вдруг вспомнил барон, что он подполковник СС, а не хвост собачий. – И убирайтесь вон. Вам не ясен мой приказ?

– Извините, господин оберштурмбаннфюрер, – замялся гестаповец. – Он – со мной, – полез во внутренний карман.

– Так какого дьявола?! Сюда его. И занимайтесь безопасностью аэродрома, если вы – гестапо, а не великосветское дерь-рьмо!

– Извините, приказано вручить лично Скорцени, – обошел его протянутую руку Карлстоф.

Когда кончали загрузку третьего самолета – груз спокойно можно было разместить на двух, а то и на одной машине, но Курбатов его специально рассредоточил, чтобы в случае неудачи уменьшить потери, – начался дождь. До всемирного потопа, на который намекал Скорцени, он явно не дотягивал, тем не менее, мог перерасти в заурядный ливень.

– Что будем делать? – подбежал к Курбатову летчик. – При таком дожде взлетать трудно и опасно. И вообще, в такую погоду…

– Поторапливайтесь! – прикрикнул Курбатов. – Оборотень, помогите солдатам. А вы, пилот, – в кабину и немедленно взлетайте.

– Но в такую погоду…

– Впечатлениями о погоде поделитесь в подвалах СД, когда будете объяснять, почему не выполнили приказ Скорцени. Вам объяснить, кто это такой?

– Вообще-то, у меня свое начальство, – проворчал пилот.

– С момента, когда вы откажетесь выполнить мой приказ, оно вам уже не понадобится, – Курбатов спокойно достал пистолет из кобуры. – В кабину, и – взлет!

– Выполняю приказ, – проговорил летчик таким тоном, будто после этого должен был пустить себе пулю в висок.

Прежде чем укрыться в аэродромном отельчике, Курбатов заглянул в блиндаж, из которого операторы управляли полетами. И лишь когда дежурный офицер Сеграйт объявил, что третий, последний, самолет набрал нужную высоту и лег на курс, спросил его:

– У вас не найдется для гостя даже глотка коньяка?

– Обычно у нас пьют шнапс.

– Терпеть не могу шнапс. А на рюмку коньяка меня еще можно уговорить.

– Считайте, что я вас уже уговорил.

– Если можно, на французский.

– Вы не оригинальны, князь.

– Зато умею ценить коньяк, обладающий оригинальным букетом.

– От кого вам стало известно, что перед вами – ценитель французских коньяков? – мягко улыбнулся Сеграйт. Худощавый, смуглолицый, с утонченными чертами лица, он мало чем напоминал арийца, зато его довольно легко можно было принять за сицилийца или испанца. – Курбатов уже успел определить для себя характерные черты этого типа южан. – Кто меня выдал?

– Вы правы, вас действительно выдали. Но, если позволите, имя недоброжелателя назову за столом, после второй рюмки.

– Можете считать, что и в этот раз я вас уговорил. Если учесть, что ни один самолет сегодня с этого взлетного поля уже не поднимется…

– Равно, как и не приземлится на нем…

– Зато мы с вами вполне можем приземлиться в нашем офицерском кабачке.

– А еще лучше – на запасном аэродроме.

– Существует еще и запасной? – насторожился Курбатов. – Почему я не слышал о нем? Ни штурмбаннфюрер Зонбах, ни Скорцени…

– Успокойтесь, господин полковник: ни Зонбах, ни Скорцени о его существовании даже не догадываются.

По тому, как дружно заржали присутствовавшие при их разговоре лейтенант и два сержанта, Курбатов понял, что в байке о запасном аэродроме скрывается какой-то подвох.

– Хотите сказать, что «запасным аэродромом» вы называете свой подпольный бордель?

Сеграйт и лейтенант удивленно переглянулись.

– Почти угадали.

– Где-то неподалеку появилась женская часть, женская казарма?

– Не станем утомлять, господин полковник. Неподалеку есть горная итальянская деревушка. Мужчин в ней почти не осталось, зато сохранилось несколько симпатичных девушек, вдов и женщин неопределенного возраста.

– Но в этой деревушке бывают еще и партизаны.

– Наведываются, причем довольно часто. Особенно зимой или когда в отряде появляются раненые и больные, за которыми нужно ухаживать. Однако нам известны дни, когда там никого не бывает. Или когда мы делаем вид, будто не догадываемся, что в деревне веселятся партизаны. Точно так же, как они не наведываются в местную «Таверну у мельницы», в которой приземляемся в это время, как на запасной аэродром.

– Старший лейтенант, тот, что из гестапо, тоже посвящен?

– Естественно. Партизаны появляются в деревне по четным числам, мы – по нечетным. Вот и вся тайна. Поэтому никогда не встречаемся и в стычки в этой деревушке не вступаем.

– Хорошо же вы здесь устроились, капитан.

– На войне как на войне. Если, конечно, считать, что на войне всегда должно быть так, как должно быть только на войне.

Курбатов иронично ухмыльнулся: этот философ-тыловик уже начинал нравиться ему.

– И что, итальянцы позволяют встречаться с их женщинами? Даже партизаны?

– Попробовал бы кто-нибудь запретить итальянской горянке встречаться с тем, с кем она пожелает. И потом, партизаны ведь понимают, что это плата за то, чтобы мы не трогали их семьи, большинство из которых нам известны.

– А я, наивный человек, привел сюда целый легион солдат в надежде помочь вам деблокировать аэродром и прилегающие к нему районы.

– И вовремя привели. К сожалению, кроме этой деревушки, из которой немало мужчин ушло в горы, ни на какой иной участок наше джентльменское соглашение не распространяется.

– Не сумели договориться?

– Собственно, мы и не вступали в переговоры с командованием партизан.

– Поскольку это категорически запрещено вашим командованием. Под угрозой предания военно-полевому суду. Ваши контакты происходят через самых милых посредников – ваших женщин. Все проблемы дипломатии решаете в постели.

– Вы прекрасный психолог, полковник.

– Элементарное знание жизни.

– Уверен, что выясняете все эти детали вовсе не для того, чтобы выложить их Скорцени или кому бы то ни было из службы безопасности или гестапо. – Курбатов заметил, как посуровело лицо капитана, как оно напряглось, и как плотно сжались его тонкие шершавые губы.

– Нет, конечно. Мне приказано помочь вам наладить охрану аэродрома. Но поскольку времени у меня в обрез, то ваши сведения очень важны. По крайней мере, теперь я понимаю, какова общая ситуация.

Капитан и лейтенант вновь переглянулись, и Сеграйт старательно вытер платочком некстати вспотевший лоб. За минуту до этого оба сержанта оставили блиндаж, дабы не присутствовать при столь деликатном разговоре офицеров.

– Она станет еще более ясной, когда вы поговорите с комендантом аэродрома подполковником Энке.

– Мы уже общались. Ничего подобного он мне, как вы уже убедились, не сообщал.

– Так что – отправляемся к итальянкам без него?

– Это нечестно, капитан. Вы задаете вопрос таким образом, что ни один джентльмен дать отрицательный ответ не решится. Подполковник Энке отправится с нами?

– Ни при каких обстоятельствах.

– Боится запятнать себя контактом с партизанами?

– Вам ведь уже ясно, что никаких контактов нет. Во всяком случае, никому не удастся доказать их наличие. Мы несколько раз прочесывали деревню, поэтому партизаны нас побаиваются, – вот вам официальная версия.

– А что касается подполковника Энке, то он не боится запятнать себя, а просто элементарно боится, – помог ему выйти из щекотливой ситуации Курбатов.

– Никогда не сидел за одним столом с русским офицером, – рассмеялся Сеграйт, вежливо уходя от подтверждения этой версии. – Тем более – с диверсантом.