… Когда это наваждение наконец развеялось, Скорцени обессиленно присел рядом с лежаком и уткнулся лбом в судорожно сжатые ноги женщины. Разгоряченному, истекающему потом, невероятно уставшему, ему уже не хотелось ни подниматься, ни продолжать сражение страстей. Просто сидеть вот так, уткнувшись в ноги женщины, сидеть целую вечность, прислушиваясь ко всё нарастающему рокоту волн, к поскрипыванию жердей на крыше хижины, к шепоту крон.

«Теперь я знаю, – сказал себе Скорцени, – что первый человек Земли был зачат на точно таком же острове, а может, именно на этом под грохот прибоя, потрескивание стен хижины и стенание лесной кроны. Вот почему всё это и произошло сейчас на острове. И ты здесь ни при чём. Это и в самом деле не Скала Любви, а самая настоящая Скала Безумия».

Обхватив руками икры женщины, он потянулся вверх, с удивлением ощущая, что не сможет отпустить её до самого утра. Он вновь хотел её с той же неутоленной жаждой, с какой набросился в первый раз.

– Ты способна подняться?

– По-моему, нет, – едва слышно проговорила Мария-Виктория.

– Что-то случилось?

– А вы так и не поняли, что именно?

– Значит, всё в порядке? – несколько встревоженно спросил Отто.

– Считайте это словами отпевания.

– Мы могли бы лечь, так было бы удобнее…

– О, нет! – простонала женщина. – Всё это уже невозможно.

«Поднимется и уйдёт! – испугался Скорцени. – И всё это уже никогда не повторится. Никогда! Уйдёт!..».

Вновь набрасываясь на неё, Отто из-за сумерек не мог видеть широко раскрытых, наполненных ужасом глаз княгини. Услышал лишь её пронзённое изумлением: «О Господи! Неужели опять?!».

Женщина попыталась защититься, сжать ноги, но прибегла к этому слишком поздно. Зарычав от наслаждения, мужчина впился руками в её тело и терзал его, терзал, то обессиленно сникая, то вновь поглощая, по-каннибальски овладевая всем существом партнёрши.

В этот раз они осели, а затем встали на колени вместе, двое грешных и двое святых.

– Нельзя было так, Скорцени, – обессиленно положив руки на плечи, уткнулась ему в грудь Мария-Виктория. – Так не любят.

– Кто знает? Возможно, только так и следует любить.

– Так не любят, Скорцени, – едва выговаривала слова девушка. Дыхание княгини астматически прерывалось, и она буквально задыхалась, объятая бессилием и пресыщенностью. – Это было как расстрел. Нет, не «как», это и был тот, настоящий расстрел «на месте, без суда и следствия», через повешение, не подлежащий ни помилованию, ни оплакиванию. Меня больше нет, – Мария-Виктория отпустила его руки и, всё ещё стоя на коленях, опрокинулась навзничь, приваливаясь спиной к лежаку. – Я убита и похоронена на этом островке. «Любимица смерти» – кажется, так вы назвали меня? На самом же деле я всего лишь отпетая дрянь.

– Вы не правы: всё было так прекрасно. Вы… потрясающая женщина.

Ветер за стенами хижины всё усиливался. Его порывы проникали сквозь непрочные стены укрытия, напоминая, что здесь всего лишь север Италии, а вовсе не тропики. Тем более, когда природа подступает к осени. Скрип жердей напоминал поминальный плач по всем, чьи мечты о таком островке так никогда и не сбылись, поскольку им так и не повезло, как этим двоим.

– Теперь вы понимаете, Скорцени, почему этот островок называется Скалой Любви?

– Поведайте это миру, княгиня Сардони, – обер-диверсант рейха уселся на лежак и привалился к стене хижины, да так, что она чуть было не рухнула под тяжестью его тела.

– Не рассчитывайте, что стану пересказывать некую древнюю легенду. Назвавший его так, по всей вероятности, слыл…

– Эй, на острове?! Где вы там?! – неожиданно ворвался в их диалог хриплый голос Морского Пехотинца. Островитяне сразу же узнали его по характерному, американскому произношению немецких слов. – Вы ещё живы?

Ничего не ответив, княгиня и Скорцени приблизились к выходу и остановились у него с тоскливым чувством пленников, слишком уж сроднившихся с местом своего заточения. Как же им не хотелось возвращаться в суетный мир материка! Каким уютным и обитаемым казался этот доселе необитаемый островок!

Солнце ещё окончательно не зашло. Скала Любви всё ещё нежилась в его лучах, хотя там, в хижине, им казалось, что уже наступила глубокая ночь. Самого бывшего сержанта морской пехоты Джона Шеридана островитяне не видели, но понимали, что он находится буквально в нескольких шагах от них, за кустарником, у причала.

Прежде чем предстать пред его очи, они осмотрели каждый себя и друг друга.

– Ну, что тут скажешь? – попыталась сохранить чувство юмора Мария-Виктория. Тут и объяснять чего-либо нет никакого смысла, всё на нас написано, как на полотне Оноре Фрагонара.

– Пусть этот любимец смерти убирается к дьяволу, – проворчал Скорцени. – Предложите ему такую прогулку. И без него как-нибудь доберемся до виллы.

– В отличие от вас, господин штурмбаннфюрер СС, бывший морской пехотинец заботится о моём спасении.

– Вечная судьба диверсанта: выглядеть в глазах женщины настоящим чудовищем.

– В заливе поднимается шторм! – вновь прозвучал голос Джона Шеридана. – Мы решили, что вам трудно будет добраться до усадьбы. А главное, следует поторопиться.

Скорцени и княгиня вновь удрученно переглянулись. Они обнаружены и изобличены, поэтому отмалчиваться уже не было смысла.

– Своими страхами вы убиваете мои лучшие пиратские порывы! – наконец отозвалась Мария-Виктория.

– Рад слышать ваш голос, княгиня! – в самом деле возрадовался итало-американец.

Кое-как приведя себя в порядок, Сардони первой ступила на тропинку. Обер-диверсант рейха ступал за ней, как безнадёжно провинившийся раб за своей владелицей, твердо зная, что прощения ему не будет.

Сержант ждал их, стоя посреди причала. Парусиновые штаны его и рукава рубахи были закатаны, оголяя волосатые босые ноги и являя взору загорелые мускулистые руки. Вид его был одновременно и воинственным, и по-крестьянски убогим.

– И что же вас так встревожило, сержант? – поинтересовался Скорцени, даже не пытаясь скрывать своего недовольства. – Насколько я помню, сигнала SOS мы в эфир не посылали.

– К вашему сведению, господин штурмбаннфюрер, генуэзский залив – подлейший из лигурийских заливов. И если вам угодно будет выслушать собственное мнение сержанта морской пехоты…

– Разве что «подлейшая»…

– Предлагаю сесть в мою шлюпку – она чуть побольше – и положиться на мой опыт. На всякий случай я захватил два спасательных круга. Вашу шлюпку я приведу завтра утром.

– Будем благоразумны, а, господин Скорцени? – вопросительно взглянула на обер-диверсанта Мария-Виктория.

– Если я кому-то и позволяю командовать собой, так это сержантам морской пехоты, – заверил её штурмбаннфюрер сквозь полусжатые зубы.

От Скорцени не скрылось, как придирчиво осматривал Морской Пехотинец владелицу «Орнезии», когда она проходила мимо. Янки всё понял, и в душе, очевидно, завидовал, что не оказался на месте эсэсовца, которого, будь его воля, тотчас убил бы, и не только потому, что тот служит в СС. Но он получил приказ не высовываться.

Американской разведке тоже нужен был такой вот послевоенный диверсионно-политический анклав, каким представлялась ей ватиканская вилла «Орнезия» – с её хозяйкой-разведчицей и полным набором представителей чуть ли не всех европейских спецслужб. В аналитическом центре справедливо предполагали, что после капитуляции Германии все эти разведчики превратятся в союзников, а сама «Орнезия» – в международный шпионский центр, в том числе и в центр связи между американской разведкой и католической церковью, с её необозримыми географическими и людскими возможностями.

Когда уже на берегу бухты Орнезии Скорцени подал девушке руку, чтобы помочь выйти из шлюпки, она склонилась ему на плечо и прошептала:

– Так вы знаете, почему этот островок называется Скалой Любви?

– Сгораю от нетерпения услышать наконец вашу легенду.

– Это не легенда, а документалистика. Святая правда, подтверждаемая клятвой на Библии.

– Если учесть, что ни над одной книгой, священной или безбожной, не произносили столько лжи, как над Библией… По-моему, она только для того и придумана, эта «клятва на Библии», чтобы позволить врунам дурачить всю остальную публику.

– Не святотатствуйте! – по-школярски, за рукав одернула его Сардони. – Вы же христианин.

– Признателен за напоминание.

Ступив ещё несколько шагов, княгиня оглянулась на Морского Пехотинца. Тот возился со шлюпкой. Вытолкав на берег, он теперь пытался понадёжнее закрепить её у причала и, казалось, не обращал на них никакого внимания.

Решив, что они отошли на достаточно безопасное расстояние, Мария-Виктория остановилась и, глядя на чернеющий вдали, на фоне угасающего неба, островок, произнесла:

– Вы вот спросили, с какой стати островок называется Скалой Любви. Понятия не имею, кто, когда и почему назвал его так, но отныне он будет иметь воистину правдивое толкование. Потому что и расстреляли меня на этом островке без любви, и похоронили на нем тоже без сочувствия и оплакивания.

– И даже похоронили… – то ли спросил, то ли покаянно подтвердил Скорцени. – Парадоксальное толкование. Будущим поколениям оно достанется в виде ещё одной тайны виллы «Орнезия».

– Да, мой штурмбаннфюрер, я так и погребена была… расстрелянной без любви.

– Тогда уж называйте его островом Расстрелянной Любви, – иронично заключил обер-диверсант рейха.– По крайней мере, это будет во фронтовом духе.

Услышав новое название, Мария-Виктория вновь остановилась и на какое-то время, забыв о своём спутнике, смотрела на островок с таким душевным рвением, словно только в нём и видела своё спасение.

– «Остров Расстрелянной Любви»? Это будет слишком жестоко.

Скорцени снисходительно рассмеялся.

– Не вижу причины, – усовестила его девушка. – Наделяя его этим названием, вы ведь совершенно не думали о том, что война не вечна. А каково будет островку жить с таким названием сотни лет спустя, после войны, после нас и после нашей эпохи?!