Выйдя из бара, князь остановился и задумчиво осмотрел видневшиеся невдалеке темно-синие бусины горных вершин. Он четко представил себя на склоне одной из них в поисках пещеры или любого иного более-менее подходящего для ночлега укрытия.

В последнее время у него все яростнее проявлялась ностальгия по «жизни военного пилигрима», по лесу, горам, всему тому зазеркалью цивилизации, которое способно было предоставлять ему исключительную, библейско-первозданную свободу. Он хоть сейчас готов был уйти в горы, и совершенно не важно, чьи они, какому народу принадлежат, какой армией контролируются. После маньчжурского рейда он чувствовал себя способным выживать в любой ситуации, при любых условиях; а сам процесс выживания уже давно приобрел для него высший смысл земного существования.

– Когда вы всматриваетесь в горы, полковник, в вашем взгляде, в выражении лица, в тоске, с которой тянетесь туда, в первозданность леса, проявляется что-то матерое, волчье, – осмелился Шмидт нарушить его молчание тогда, когда оно и в самом деле начало приобретать тягостно-ностальгический характер.

– Кому из нас не хочется взвыть от предначертанной нам жизни?

– Взвыть – да, готовы многие. Но лишь потому, что тоскуют по роскошной жизни здесь, по эту сторону мира. Вы же тянетесь туда, в мрачное безлюдье, в волчность одиночества.

– «Волчность одиночества»… Прекрасно сказано, барон, – признал «маньчжурский легионер».

– Чего не хватает, какого толчка: приказа, ситуации, надежных парней?

– Очевидно, приказа… прежде всего, – согласился Курбатов. – Да еще, может быть, безысходности.

– Безысходности?

– Весь этот дикий горно-лесной мир приемлет только одну форму миропонимания: озлобленное одиночество. Только озлобленное одиночество. А оно, как лава из кратера вулкана, извергается безысходностью, которая, впрочем, – неожиданно завершил свою мысль Курбатов, – в свою очередь, порождается одиночеством.

– Не отчаивайтесь, полковник, они последуют: и приказ, и безысходность. Неминуемо последуют – в этом как раз и кроется наша безысходность. Честно признаюсь: я бы с вами не ушел. Не смог бы. Как не смогли бы и многие другие. Узнав о вашем рейде, я несколько вечеров провел за картой коммунистического рейха. Я смутно представляю себе эту страну, тем не менее, сам маршрут, рельеф, расстояние, диверсионные операции в стране, превращенной в огромный концлагерь… Все это потрясло мое воображение. И тогда мне тоже думалось, что человек, прошедший через все это, с трудом будет осваиваться потом в прихожей европейской цивилизации.

– Вы правы, барон, там, – кивнул Курбатов в сторону лесистых гор, – особый мир, порождающий особое мировосприятие, совершенно меняющее человеческую сущность.

Приумолкнувший было аккордеон, вновь возрождал одну из своих монотонных, как зов одинокой, затерявшейся в горных долинах шотландской волынки, мелодий. Звуки ее как нельзя лучше накладывались на внутреннюю отрешенность Курбатова от привычного человеческого мира, сочетаясь с волчьим зовом его угрюмой диверсантской судьбы.

– И последний вопрос, князь… Чтобы уже не возвращаться к этой теме… Почему именно вы прибыли ко мне? Почему Скорцени избрал вас, русского?

– Очевидно, решил, что я – единственный из всех ныне носящих мундир вермахта, кто не ринется встревать в эту вашу корсиканскую авантюру, и кто никак не замешан в интригах рейхсканцелярии и всего прочего фюрерского двора.

– Но он, конечно, ошибся? Вы как раз и есть тот человек, который хоть сегодня готов сколотить группу и отправиться в прибрежные горы Корсики, чтобы уже оттуда…

Курбатов поначалу взглянул на него с ироничной презрительностью, но затем решил, что огорчать этого и так до бесконечности огорченного жизнью человека уже не стоит.

– В конце концов, я ведь русский диверсант, а не фридентальский недоучка, постреливающий по ночам в окрестностях зенитно-артиллерийской школы, а уж тем более – не казарменно-окопное дерь-рьмо.

Шмидт не удержался, похлопал Курбатова по плечу, и оба рассмеялись. Шмидт не мог знать, как сложатся отношения с этим человеком дальше. Но сейчас он чувствовал, что готов отправиться с Курбатовым хоть в Италию, хоть в Россию.

* * *

Скорцени свое слово сдержал: только что начальнику разведывательно-диверсионной школы «Гладиатор» Зонбаху позвонили из Главного управления службы безопасности и сообщили, что ему присвоен чин штурмбаннфюрера[12].

– Невероятные вещи происходят в этом мире, – расчувствовался по этому поводу Зонбах. – Иногда и нас, воинов, заброшенных в глубины Италии, настигает высшая справедливость.

– Если учесть, что чин этот присвоен вам по ходатайству первого диверсанта рейха, – согласился разговаривавший с ним сотрудник отдела диверсий РСХА штурмбаннфюрер Штубер, – то вы правы. Тем более, что сам обер-диверсант рейха все еще пребывает в том же скромном чине штурмбаннфюрера. – Последние слова Штубер произнес в таком обвинительном тоне, что Зонбах должен был бы проникнуться чувством стыда за нелепость своего поведения.

– А вот это – уже свидетельство того, что даже в недрах Берлина все еще пылают костры несправедливости.

– Вот видите, как вредно долго засиживаться в тылу, – подытожил их разговор штурмбаннфюрер-берлинец, имя которого Зонбах слышал впервые. – Чем основательнее мы теряем боевой дух, тем больше предаемся философствованиям. Кстати, Скорцени интересуется, как там у вас обосновались два наших пилигрима: князь Курбатов и оберштурмбаннфюрер барон фон Шмидт?

– Да, эти господа прибыли к нам, – сообщил Зонбах. – Правда, миссия их в школе не совсем ясна, но если уж им приказано…

– Вот именно, им приказано, – поспешно подтвердил Штубер, дабы избежать подробных объяснений цели визита. – При этом не забывайте, что полковник Курбатов является личным агентом Скорцени.

– Вот оно что?! Звучит как личный агент фюрера.

– Разве что убедительнее, поскольку речь все же идет о Скорцени. Согласны со мной, штурмбаннфюрер? И запомните: отныне этот чин – штурмбаннфюрер – будет самым высоким в иерархии СС. Все остальные попросту упразднят.

Зонбах благодарно рассмеялся. Он помнил, что острота сия принадлежит первому диверсанту рейха. Штубер всего лишь повторяет ее.

– Кстати, о том, что не мешало бы похлопотать о вашем личном повышении в чине, – напомнил шефу все тот же Курбатов, заметив, что капитану, пусть даже войск СС, трудновато будет командовать полковниками.

– Я давно понял, что князь – мужественный человек. Послезавтра, в субботу, по этому случаю в моем институте девственниц-кармелиток…

– Отныне так именуется ваша школа?

– Она давно так именуется… Будет устроен бал в честь новопосвященного штурмбаннфюрера. Скорцени и вы уже можете видеть себя среди самых важных приглашенных.

– Представляю себе помпезность этого казарменного пьянства, – мечтательно протянул Штубер. – Но, увы, у меня намечаются иные радости.