Пиршество на двоих в «Старом легионере» затянулось настолько, что Гаральд уже потерял всякую надежду на аудиенцию. Но как раз в ту минуту, когда он сказал Визарию: «Нет больше смысла ждать, уходим!» – появился худощавый грек в зеленом колпачке, в каких обычно щеголяли придворные евнухи, и, обращаясь к норманну, на неплохом русском произнес:

– Настало и ваше время, варяг. Идите за мной. – Визарий решил, что его это приглашение тоже касается, но как только он поднялся вслед за принцем, жесткая сильная рука грека прижала его к стулу. – Ты, понтиец, и дальше можешь наслаждаться пиршеством.

– Однако норманну понадобится переводчик.

– Он не первый викинг, с которым императрица соизволила встретиться. К тому же он владеет латынью. Поэтому сиди, понтиец, и помалкивай. Помни, что в таверне сидеть всегда приятнее, нежели на колу.

– Поверю вам на слово, почтеннейший.

– Понтиец… – покачал головой евнух, как бы говоря: «Ну что с тебя, понтийца, возьмешь?!» Судя по тому, с какой снисходительной иронией евнух произносил это свое «понтиец», греков из северного побережья Понта Эвксинского он явно не жаловал. И уж во всяком случае эллинами их не считал. – Сейчас появится рабыня, которая скрасит твое унылое одиночество. Говорят, что она этому обучена.

Выйдя через черный ход в небольшой, вымощенный черным вулканическим туфом двор, Гаральд осмотрелся, пытаясь выяснить, стоит ли у входа какая-нибудь повозка или же бьют копытами оседланные кони. Однако евнух небрежно обронил:

– Ехать никуда не придется, императрица уже здесь, но сначала тебя обмоют и вообще подготовят.

Баня была выстроена в стиле римских терм. Как только Гаральд вошел в нее, две служанки в возрасте почтенных матрон – молоденьким служанкам императрица явно не доверяла – тут же принялись срывать с него одежды, не обращая никакого внимания на его возмущение и стеснительность. Эти худощавые женщины с одинаково сморщенными лицами почему-то казались ему молчаливыми, а потому совершенно бездушными служанками Валгаллы, которые готовят его то ли к ритуальной казни, то ли сразу к переходу в мир иной.

Старательно смыв с норманна пыль и пот дальних дорог, эти некстати состарившиеся валькирии позволили ему немного поплескаться в теплом бассейне, а затем, после старательного обтирания, обдали его какими-то благовониями. Решив, что приготовления завершены, эти валькирии положили парня на теплую каменную скамью, на которой он оказался сразу под двумя струями теплого воздуха, прорывающегося – сверху и снизу – из соседних помещений.

– Чтобы масла, которыми натирали нижнюю часть твоего тела, юноша, поскорее впитались, – по-норманнски объяснила одна из них. – А главное, – поводила теплыми руками по нижней части его живота, – чтобы воспылал страстью к женщине.

Очевидно, с той же целью она, отослав перед этим движением руки свою напарницу, преподнесла юноше и небольшой кубок с каким-то приторно горьковатым напитком. Когда же Гаральд взялся за свою рубаху, старшая валькирия с презрительной миной на лице вырвала ее, поднесла к носу и отшвырнула, объяснив, что к утру его одежды будут чистыми и сухими. Его же заставила облачиться в безрукавную рубаху из плотной шерстяной ткани, поверх которой тут же были надеты: легкая, украшенная золотыми нашивками кожаная кираса и юбочка из грубой ткани, наподобие той, в какие облачались воины-спартанцы. Тут же появилась вторая валькирия, сбросила его норманнскую одежду в принесенную кошелку и унесла. Оставшись без своей одежды, Гаральд почувствовал себя так, словно оказался обезоруженным посреди поля боя.

Тем временем старая валькирия обошла вокруг рослого норманна, как скульптор – вокруг своего, только что рожденного из-под резца, детища. Судя по всему, она должна была остаться довольной своим творением, однако нет пределов совершенства.

– Слишком юный, – проворчала она, покачав головой. Это и в самом деле было произнесено тоном скульптора, который не сумел справиться с замыслом. – Слишком юный. Далеко ему до Зенония, – уточнила так, словно сам норманн при этом не присутствовал. – Правда, для Зои это никогда не было преградой, но все же…

Гаральд так и не понял, кто такой Зеноний и вообще что старая валькирия имела в виду, тем не менее чувствовал себя, как жеребенок на конной ярмарке, где его пытались сравнивать с каким-то мощным, породистым жеребцом. «Зеноний», – мысленно повторил Гаральд. Странное имя, однако его стоит запомнить.

– Это полководец, – объяснила служанка.

– Что вы сказали?

– Я произнесла: «Зеноний». Это имя полководца, – словно бы вычитала его мысли старая валькирия.

– Разве я спрашивал об этом?

– Значит, хотел спросить. Я угадываю человеческие желания, в этом моя земная прихоть. Судьбу – нет, только желания. Зная тайные желания человека, нетрудно определить и его судьбу.

– Спросить, в самом деле, хотел, да…

– Этот полуэллин-полуримлянин считается человеком императрицы, ее любимцем. Однако все, кого любит императрица, становятся нелюбимыми для императора, – объяснила старая валькирия, подталкивая Гаральда к едва приметной двери, явно не к той, через которую его ввели в этот предбанник. – А меня зовут Этиллой. Запомни это имя, юный викинг.

– Как же я смогу забыть имя такой «красавицы»?

– Я бы с тобой тоже переспала, – не обратила внимания на его ироническую ухмылку старая валькирия и, подступив к нему еще на шаг, подобострастно провела рукой по внутренней части ноги, приведя этим норманна в изумление. Правда, приближаясь к промежности, Этилла внезапно, словно бы испугавшись собственной смелости, прекратила эту свою атаку. Причем произошло все это раньше, чем норманн успел отреагировать. – Однако же понимаю: не по мне такая честь. Впрочем, говорить с тобой мы станем не об этом. Если ты, норманн, не будешь слишком скуп со мной, я могу тебе пригодиться. Потому что многое при дворе вижу, а еще больше слышу, не говоря уже о том, что о многом догадываюсь.

– Я не буду скуп с тобой, – кротко пообещал Гаральд.

– Верю, тебе верю. И первый совет: императрица не любит, чтобы ее ласкали, любит ласкать сама, – хищно оскалила женщина на удивление белые, прекрасно сохранившиеся молодые зубы. – В постели она тоже хочет оставаться императрицей. Впрочем, не она одна, многие женщины стремятся повелевать-царствовать в постели, не понимая, что некоторым мужчинам это не очень-то нравится.

– Мне казалось, что я иду к ней на прием, а не на свидание.

– Те иностранцы, которые попадают к ней только на прием, никогда ничем не удостаиваются, кроме чести… побывать на приеме у императрицы. Но ты ведь прибыл не за этим. А к тому, за чем ты прибыл, следует идти решительно, не считаясь с мелкими неудобствами, вроде ласк нелюбимых женщин. В конце концов, ты ведь мужчина, правда?

– Уже мужчина, – правильно понял ее юноша. – А где я нахожусь? Разве это императорский дворец?

– Нет, это один из личных домов императрицы, в которых она обычно принимает тех гостей, которых желает принять. В этом – она обычно принимает иностранцев. И любовников. Уж такая у нее прихоть. Зоя не любит бывать во дворце, считая, что не должна находиться там, пока не чувствует себя полноценной его хозяйкой.

– Но ведь она – императрица.

– Императрица – всего лишь жена императора. Для всех остальных женщин этого было бы достаточно. Но только не для Зои Македонской. Она желает быть не императрицей, а повелительницей. Настоящей повелительницей. Кстати, обращаться к ней следует только так: «повелительница».

– А ко мне – «конунг Гаральд» или «принц», так и передай этой своей повелительнице.

– Она сама решит, как к вам следует обращаться. Впрочем, титулы ваши ей известны.

Гаральд был по ту сторону двери, когда Этилла дала ему еще один совет:

– Дыхание у тебя чистое, это я заметила. Но все равно старайся сдерживать его и слегка отворачивайся, отводя его в сторону. Она чужого дыхания не терпит. Хотя… если уж мужика хочется, то какое тут дыхание?! При этом не вздумай поморщиться, убедившись, что у нее самой дыхание настолько несвежее, что никакими пряностями унять этот запах уже нельзя.