Княжна не могла знать, что ее близкому знакомству с принцем норвежским предшествовал вкрадчивый совет, полученный великой княгиней от своей сестры Астризесс.

– Почему ты до сих пор не свела свою дочь с принцем Гаральдом? Чего ты ждешь?

– Какую именно из дочерей? – следуя совету лекаря-германца, Ингигерда только что, в очередной раз и с очередным отвращением выпила три перепелиных яйца.

У этого врачевателя были свои способы лечения, совершенно не такие, как у докторов-византийцев, вечно колдующих над какими-то порошками и минералами. Сердечный недуг он лечил яйцами птиц, а также настойками трав и диких ягод, которые заготавливали для него два сведущих в этих снадобьях помощника. Астризесс знала, что сестра буквально влюблена в этого молодого статного лекаря Зигфрида, притом что с отвращением воспринимала все его «птичьи исцеления».

– Елизавету, естественно, – с укоризной уточнила королева-вдова.

– Она слишком юна, чтобы позволять столь же юному, да к тому же не обученному манерам обхождения, варягу ухаживать за собой.

– Через пару недель он отправится в Византию, в которой юный возраст принцесс никогда не служил препятствием для помолвок и тайных свиданий. И неизвестно, когда вернется.

– И вернется ли вообще, – заметила Ингигерда.

Она сидела в плетеном кресле у приоткрытой двери, с шеи до кончика ног укутанная в шерстяной плед, и медленно процеживала сквозь зубы белое бургундское вино, которое приват-лекарь княгини Зигфрид тоже считал лечебным.

Наблюдая за тем, сколь самоотверженно сестра предается лечению вином, Астризесс уже начала опасаться за ее здоровье, но считала, что не вправе вмешиваться в столь утонченный процесс «исцеления». Тем более что самую большую дозу белого бургундского Ингигерда обычно поглощала незадолго до появления в ее «воздушной опочивальне» молодого лекаря.

– Гаральд вернется, – уверенно молвила Астризесс.

– Кто это тебе напророчил?

– Тот же, кто напророчил гибель моего супруга Олафа.

– Некий юродствующий монах?

– При чем здесь юродивый? Речь идет о твоей дочери Елизавете.

Ингигерда резко оглянулась на медлительно прохаживавшуюся у нее за спиной сестру и сначала замерла, а затем задиристо рассмеялась.

– Это мою дочь Елизавету ты уже метишь в пророчицы?!

– Не знаю, следует ли ее называть пророчицей, но… Ты что, не знала, даже не догадывалась, что твоя девчушка, это ангельское создание, владеет даром предвидения? Правда, проявляется это у нее не всегда, и не тогда, когда она стремится заглянуть в будущее, а как-то само собой, неожиданно.

Ингигерда вновь нацелила свой взор на излучину реки и какое-то время молчала, словно забыла о существовании сестры.

– Когда-то провидческий дар был нагадан мне, но, судя по всему, фризский[70] жрец-вещун ошибся, ничего важного ни в своей судьбе, ни в судьбе близких мне людей узреть я так и не сумела. Выходит, что этот дар проявился в дочери, наверное, такое случается. Хотя вряд ли стоит завидовать этому. Как же нелегко ей будет в этом безбожном мире!

– Коль уж так ей отведено… – спокойно отреагировала Астризесс.

– И что же наша юная вещунья говорит о прекрасном принце Гаральде Гертраде?

– Видит в нем своего избранника.

– Для этого не обязательно слыть вещуньей. В любом из принцев мы склонны видеть своего избранника.

– И верит, что станет королевой норвежской.

– Я верила, что стану владычицей Франции, – снисходительно передернула плечами шведская принцесса. – Но кто способен был оспаривать мечтания, которые зарождались во мне уже в одиннадцатилетнем возрасте?

– Ты – королевой Франции?! И скрыла это даже от меня?

– Зачем тебе было знать об этом? Ведь ты с пеленок грезила Римом. Даже когда тебе посчастливилось – это «посчастливилось» Ингигерда выговорила с жалостливой сочувственностью, – стать королевой полудиких норвежцев, ты по-прежнему грезила Колизеем, триумфальными шествиями легионов и боями гладиаторов. Норвежцы ведь так и называли тебя – Римлянкой, хотя плохо представляли себе, что за этим стоит.

– А ты, оказывается, бредила Парижем, – как ни в чем не бывало, продолжила Астризесс. – Странно. Не зря, наверное, Елизавета убеждена теперь, что королевой Франции суждено стать ее сестре Анне. Она переняла твой дар ясновидения, а сестра Анна должна будет перенять мечту о французском троне.

– Надо бы поближе познакомиться с этим своим чадом, – повела подбородком Ингигерда, постепенно избавляясь от иронии и недоверия. – Во всяком случае, чаще прислушиваться к тому, что оно изрекает. Кстати, что она там говорит о Гаральде? Византийский поход его будет успешным?

– Верит, что принц норвежский храбр и, не в пример моему, еще задолго до гибели «павшему» супругу, удачлив.

– Что касается Гаральда, – въедливо улыбнулась Ингигерда, – то в его звезду ты, по-моему, веришь куда убежденнее, нежели моя дочь, несмотря на все ее способности.

– Невинности его лишила принцесса Сигрид, яростная последовательница королевы Сигрид Гордой, а не я, – поспешила с оправданиями Астризесс.

– Как ты могла позволить этой кобылице опередить себя? Понимаю, что теперь ты ей этого не простишь, но все же…

– Гаральд и в самом деле обладает какой-то особой притягательной мужской силой, – в оправдание не то себя, не то Сигрид, объяснила Римлянка. – Действительно жалею, что там, в Сигтуне, не призвала его к себе в спальню, а подарила этой мстительной жрице огня.

– Хорошо еще, что она не сожгла принца вместе со всеми прочими женихами, если уж она убежденная последовательница Сигрид Убийцы.

– Тогда уж норвежцы разрубили бы и поджаривали эту змею по частям. Но… сейчас мы говорим о твоей дочери, а не о Сигрид или обо мне. И потом, когда находят принцев, рассчитывают на их короны, а не их греховную невинность.

– Надо бы напомнить об этом всем моим дочерям.

– Не забывай, что дочери взрослеют быстро, а лишать принцев невинности – не такой уж и страшный грех, как тебе представляется.

– Пока что я не могу не думать о другом – о том, что если Гаральд не возьмет нашу Елисифь в жены, придется искать женихов среди местных княжичей.

– Чьи отцы владеют двумя-тремя селениями, а потому предстают перед миром нищими и вечно воюющими, – презрительно уточнила Астризесс.

– Почти такими же нищими и вечно воюющими, как твои норвежские конунги и ярлы, – невозмутимо, без какой-либо мстительности в голосе, уточнила Ингигерда.

– Потому и не хотелось бы, чтобы она повторяла судьбу многих мечтательниц о королевских коронах.

Астризесс любила бывать в этом мезонине, выстроенном на третьем этаже княжеского дворца. Открывавшиеся отсюда виды на испещренный островками Днепр и зеленые затоны левобережья буквально завораживали ее. Она даже намекала сестре на то, что не прочь была бы обосноваться в этом гнездышке, но Ингигерда сделала вид, что не поняла ее.

В этой увешанной иконками и чешскими гобеленами комнатке великая княгиня обычно принимала своего доктора и его процедуры; здесь же «успокоительно» любовалась картинками природы и дышала целительным речным воздухом. А главное, здесь, в комнатке, куда запрещено было входить даже личной служанке и куда опасался вторгаться ее супруг, княгиня уединялась, спасаясь от людских глаз и мирских забот.

– Так ты что, намерена привести принца Гаральда сюда, во дворец, чтобы поближе познакомить с Елизаветой? – спросила великая княгиня.

– Сначала мы отправимся с ней на прогулку к форту Норманнов, пусть посмотрит, как викинги готовят к отплытию свои корабли. Там они и познакомятся. А затем, накануне отплытия, вы пригласите принца на обед, который можно превратить в своеобразную помолвку. Если между нашим вояжем к норманнским причалам и этим обедом княжна еще хотя бы раз встретится с Гаральдом, это лишь пойдет на пользу нашему замыслу.

Ингигерда отпила немного вина, пожевала дольку сушеного яблочка и только затем, не оборачиваясь на сидевшую в кресле у стены сестру, подозрительно спросила:

– А почему вдруг ты решила так заботиться о моей дочери?

Астризесс знала, что скрывается за этими словами. После ее появления в Киеве великий князь Ярослав несколько раз проявлял к ней особый интерес, оказывая всяческие знаки внимания. По красоте, свежести и даже по воспитанию своему Ингигерда явно уступала младшей, не истощенной многими родами сестре; немудрено, что та занервничала. А тут еще стало известно, что лекарь Зигфрид, которого великая княгиня боготворила, решил отправиться с купеческим караваном в Германию. Понятно, что теперь и внимание Астризесс к их с Ярославом дочери княгиня пыталась каким-то образом увязать со своими ревностью и подозрениями. Тем более что князь Ярослав уже объявил, что усыновляет пасынка Астризесс, принца Магнуса, прибывшего в стольный град вместе с ней.

– Почему ты считаешь, что меня волнует судьба твоей дочери? Елизавете как племяннице я, конечно, желаю всяческих благ. Но все же меня больше заботит судьба Гаральда. И не только потому, что он приходится сводным братом моему покойному мужу. Прежде всего он является наследным принцем. И поскольку мне не безразлично, кто взойдет на норвежский трон, то хотелось бы, чтобы взошел именно Гаральд, который вырастал при мне и который многим мне обязан. Ну а Магнус… Магнус подождет, подрастет.

– Если ты говоришь искренне, то это многое проясняет, – неохотно признала Ингигерда.

– И, конечно же, хочу, чтобы женой его тоже стала близкая мне женщина. Так что, как видишь, интересует меня, прежде всего, судьба трона и судьба Гаральда, при правлении которого я чувствовала бы себя королевой-регентшей.

– Не исключено, что на твоем месте я вела бы себя точно так же, исходя из тех же расчетов.

– Хорошо, что мы поняли друг друга, – молвила Астризесс, – а значит, теперь способны действовать заодно. Вот только знать бы, кто из норманнских конунгов… – Прерваться буквально на полуслове ее заставило неожиданное появление Елизаветы.

– Я не успела подслушать ни слова, – с порога заявила она, испросив у матери разрешения войти, – но знаю, что говорили вы обо мне и Гаральде.

– А может, о тебе и Радомире Волхвиче? – лукаво ухмыльнулась Астризесс. – Не допускаешь?

– О каком таком Волхвиче? – тут же насторожилась Ингигерда. – Почему ни одна из вас ни словом не обмолвилась о таком? Почему я о нем не знаю?

– Счастливая. Ты – единственная, для кого появление в жизни твоей дочери некоего Радомира Волхвича – полнейшая неожиданность. Кстати, того самого юного молодца, который спас Елизавету, когда она чуть было не утонула в реке.

– Лучше продолжайте сватать за меня принца Гаральда, – ответила княжна, встретившись с вопросительным взглядом матери. А прежде чем удалиться, успела сказать Астризесс: – Когда решитесь на поездку к причалу норманнов, скажите, поедем вместе.