А тем временем Мстислав не торопился ни с погоней, ни с походом на Любеч или Киев. По его воле битва с киевлянами происходила при страшной грозе и завершилась поздней ночью. И пока утром уцелевшие воины согревались и обсыхали у костров, которые вскоре должны были стать погребальными, он оставил свой войлочный, плотной парусиной охваченный шатер, чтобы осмотреть поле битвы.
Мстислав умышленно избрал временем битвы страшную грозу, чтобы придать ей ореол мистичности. И нисколько не удивился, когда ему сказали, что небеса дважды поражали молнией закованные в железо ряды дружинников. Причем оба раза они били в ряды прижимавшихся к реке воинов Ярослава. Уже сами по себе эти молнии, поражавшие войско противника, воспринимались его пришельцами из далеких краев как своеобразное знамение. Ведь не поражали же они войско их князя Мстислава!
– И много погибло наших тмутараканцев? – спросил он воеводу, понтийского грека Визария, прежде чем взобраться в седло своего рослого арабского скакуна.
– Около двух десятков, повелитель, – ответил грек, покорно склоняя голову перед князем. Мстислав потому и полагался на этого эллина, что свой полководческий талант тот умел соединять с сугубо восточной покорностью. – Если помните, в последний момент вы все же повелели ввести моих гладиаторов в бой, чтобы таким образом спасти остатки почти полностью высеченного отряда норманнов, который…
– Помню, – прервал его Мстислав.
Он и в самом деле прекрасно помнил, что битву прошедшую он творил силами своих черниговских полков, касогских отрядов и норманнских наемников. Но по-отцовски берег пятитысячный полк тмутараканцев (почти тысячу рубак он и так уже потерял), с которым прибыл в эти края из своего далекого приморского княжества. Мстислав знал, что это его последний резерв и последний аргумент в переговорах с братом Ярославом и прочими князьями. Этот богатырь был уверен, что здесь, на чужбине, это войско, сформированное не столько из славян, сколько из греков, персов, римлян и прочих инородцев, не струсит, не побежит, а главное, не предаст его. Дисциплина в нем была столь же суровой, как и в римских легионах.
Визарий не зря называл свое воинство гладиаторами. Хотя гладиаторские бои как массовое зрелище, казалось бы, давно отошли в прошлое, тем не менее в составе отборного корпуса войск князя Мстислава действительно служили несколько десятков бывших гладиаторов из частных закрытых школ римских патрициев. Именно они входили сейчас в состав его личной охраны, а в мирное время являлись инструкторами по фехтованию. Было здесь и немало беглых пленников, рабов и просто авантюристов…
Все они уважали Мстислава за его необычайную силу, гордились победой своего князя над знаменитым на весь Кавказ касогским князем Редедей и хвалили за справедливость: добычу здесь всегда делили по справедливости, кормили и снаряжали хорошо, да и жалованье платили исправно. Ну а ценили… – ценили исключительно за храбрость, выдержку и воинское умение. И никого не интересовало при этом прошлое гладиатора, кем он был и откуда пришел.
– Значит, Тмутараканский легион мой пока что цел… – самодовольно вскинул подбородок князь, въезжая на небольшую каменистую гряду, на которой впервые схлестнулись две рати. Осторожно ступая, конь медленно уносил его все дальше и дальше в глубь поля сражения, на коем лежало еще немало раненых и агонизирующих воинов, к каждому из которых князь внимательно присматривался, по красным туникам и голубым щитам пытаясь выявить павших легионеров-гладиаторов. Но встречались они действительно очень редко, из своих он в основном видел северян-черниговцев да норманнов, изредка касогов…
«Когда Ярослав увидел, что побежден братом, – сообщал со временем хронист, – то побежал вместе с Акуном: Ярослав пошел в Новгород, Акун – за море… А на следующий день, на рассвете, видя трупы северян и варягов, Мстислав сказал: “Кто этому не порадуется? Вот лежит северянин, а вот варяг, а дружина моя (тмутараканская) цела!”».
– Наш легион цел, повелитель, – подтвердил воевода Визарий. – Если позволишь, мы пополним его несколькими десятками воинов-добровольцев, в основном из норманнов и касогов.
– Только из норманнов и славян, – решительно покачал головой князь. – Эти способны быть настоящими гладиаторами. Касоги слишком норовисты и суетливы.
– Согласен, повелитель: впредь мы тоже будем использовать кавказцев для авангардных стычек и бокового прикрытия, – уловил ход его мыслей воевода, который и сам уже успел побывать когда-то и легионером, и гладиатором. – Но командиры тысяч хотят знать, что мы станем делать дальше: войско получит отдых или сегодня же двинется по следам Ярослава?
– Идти нужно, вот только куда? – задумчиво произнес Мстислав, наблюдая за тем, как санитары уносят с поля боя раненого в грудь норманна.
– Разведка донесла, что Ярослав ушел не в сторону Киева, а в сторону Любеча. Значит, после отдыха, скорее всего, двинется в сторону Новгорода.
– Вот видишь, – молвил Мстислав, как бы оправдывая свою нерешительность. – Мы пока еще не знаем, куда он с остатками своего войска двинется после Любеча.
– Но ведь победитель ты, князь! Куда ты прикажешь – туда и пойдем. Войска противника перед нами уже нет.
– Я еще не победитель, – покачал головой Мстислав, направляя коня к холму, на котором еще недавно стоял со своей свитой великий князь Ярослав. – Я всего лишь полководец, выигравший одну, причем не главную, битву.
– И все же, что нам мешает идти прямо на Киев?
– Многое. Неужели не понятно, что с таким войском, как у меня, под стены Киева не приходят?
– Тогда надо срочно направить гонцов к другим князьям. Привести еще несколько полков черниговцев. Русь должна знать о твоей победе над врагом, да к тому же…
– Над братом, – мрачно прервал его пылкую речь Мстислав. – Не над врагом, а над братом.
– Что?! – не сразу понял его Визарий.
– Только что я разбил войско своего родного брата, который по праву, отцом нашим ему завещанному, правил в стольном граде всей Руси. Не печенегов, не черных клобуков или заволжских степняков, не венгров или германцев разбил я здесь, а своих, русичей, братом родным ведомых, – вот что произошло на этом поле прошлой ночью.
Понимая, сколь несвоевременным оказался его совет, воевода умолк. Он проследил, как Мстислав медленно поднимается на вершину, однако сам остался в небольшой ложбинке на склоне ее, движением руки остановив рядом с собой легионеров – телохранителей князя: пусть побудет в одиночестве. Визарий догадывался, что даже победителю время от времени нужно побыть наедине с самим собой. Особенно в такие вот минуты, когда у твоего подножия лежат тысячи воинов-соплеменников, погубленных твоими «родственными распрями».
– Что произошло, то произошло, – попытался утешить своего князя воевода Визарий. – Не ты первый на Руси мечом добываешь себе престол киевский, не ты последний. Но кто-то же должен завоевать все русские земли, сколько их ни есть.
– Я ведь не завоевателем сюда пришел, Визарий, а спасителем.
– Чтобы на русских землях наконец-то воцарились мир и спокойствие, их сначала нужно силой меча покорить, а затем уже силой законов империи навсегда подчинить единому правителю. Разве не так создавались когда-то Римская империя, империи персов и Александра Македонского? Или современная польская держава?
– Я никогда не думал о такой державе, – честно признался Мстислав. – Так уж повелось, что на Руси у каждого князя – своя вотчина, свое войско и свои законы.
– Не поэтому ли ваши князья чаще воюют между собой, нежели с теми врагами, которые нависают над вашими внешними границами?
– Считаешь, что всех их мы сумеем объединить? – удивленно спросил князь.
– Не сразу. Помнишь, князь, я говорил тебе о византийском картографе, который путешествовал по вашим княжествам вместе с купцами, а также изучал карты других путешественников. Так вот, одну из копий его карты я захватил с собой.
– Ты мне уже как-то показывал этот чертеж, – скептически напомнил эллину Мстислав.
– Тогда ты не смог оценить его, потому что в нем не было потребности. К тому же карту нужно научиться читать, она этого стоит. За такую карту, как у нас, любой древний полководец отдал бы половину своего состояния. И теперь она послужит тебе, великий князь Мстислав.
– Пока еще не «великий». До тех пор, пока не сумел подчинить себе Киев, – не «великий»!
– Мир знает множество правителей, которые даже не догадывались о существовании Киева, тем не менее становились великими, – решительно парировал Визарий. – Мой учитель-философ как-то сказал: «Великим становится тот правитель, который сумеет увидеть себя… великим и который ставит перед собой великие цели».