Зомбарт вышел из здания один. Однако Скорцени это не встревожило. Фюрер – тот, настоящий фюрер – никогда не допускал, чтобы рейхсналожница выходила провожать его. Считал, что ей это не положено ни по чисто житейской логике, ни по протоколу.

Несколько минут Имперская Тень стоял, запрокинув голову и подставив лицо лунному сиянию. Руки он раскинул так, словно собирался взлететь или, наоборот, метнуться с горного плато в ущелье. Поняв, что в конечном итоге ему не суждено ни то, ни другое, Скорцени вышел из караулки и направился к нему.

– Вы слишком задержались, мой фюрер.

Зомбарт оглянулся на вход: не появилась ли Ева.

– Не мог же я просто так взять и уйти.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что я слишком редко появляюсь здесь.

– Мне понятны ваши переживания, – саркастически произнес Скорцени.

– Напрасно вы так… Сами втравили меня в эту авантюру.

– Прекрасную авантюру, дьявол меня расстреляй! Мне остается лишь завидовать вам. Ну что она?.. Вы убеждены, что у фрейлейн Браун не возникло никаких подозрений?

Имперская Тень замялся, прошелся перед Скорцени взад и вперед.

– Сомнения, возможно, и возникли. Но она не демонстрировала их. К тому же сыграл я по-настоящему, – в Зомбарте явно взыграло самолюбие актера. – Блестяще. Как никогда.

Скорцени снисходительно улыбнулся.

– Сейчас увидим. Стойте здесь, в разговор с фон Кефлахом не вступайте. Мне понадобится несколько минут, чтобы нанести прощальный визит вежливости фрейлейн Браун.

– Это ваше право, – с легкой досадой «разрешил» лжефюрер, отлично понимая, что обер-диверсант пытается инспектировать последствия его рандеву с рейхсналожницей.

Ева Браун сидела в том же кресле, в котором еще недавно ютился «фюрер». Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Столько времени ждать появления Адольфа, появления «своего мужчины», чтобы все завершилось двумя часами какого-то странного разговора ни о чем, во время которого фюрер вел себя так, словно пребывал в состоянии полупрострации! Он почти не реагировал на проявление ее чувств. При попытке притронуться кончиками пальцев к его затылку встрепенулся так, словно почувствовал прикосновение змеи. На все уговоры остаться до утра реагировал каким-то невнятным бормотанием, которое, конечно, можно было бы воспринимать и как оправдание, если бы оно не казалось столь оскорбительным.

Что ей теперь делать? Как вести себя? Может, попросту взять и оставить «Бергхоф»? Уйти, бежать. Забиться в какую-то горную деревушку и уже никогда не возвращаться в ставку фюрера – ни в одну из его ставок. Не поддаваясь ни на какие уговоры Адольфа, ни на какие угрозы со стороны его окружения.

«Но если ты решишься на это, они тотчас же убьют тебя, – укротила свой нрав Ева. – Стоит тебе хотя бы попытаться самовольно оставить “Бергхоф”, как это закончится арестом и концлагерем, а то и “случайной” гибелью. Но лучше уж умереть. Разве сама ты не пыталась совершить самоубийство?»

– Мы отбываем, фрейлейн Браун.

– Это вы, Скорцени?

– Извините, но мне позволено попрощаться с вами.

– Да-да, конечно, попрощаться… – поднялась, почти вскочила Ева. – К чему этот поспешный отъезд?

– Ситуация требует. Вы должны понять фюрера, фрейлейн Браун. Обстановка на фронтах настолько обостряется, что ему трудно сосредотачиваться на каких бы то ни было личных делах.

– Мне пришлось убедиться в этом.

– И все же вы должны понять его, – расчувствованно как-то повторил Скорцени. – Наш визит – он, по существу, тайный; фюрер нашел возможность вырваться из «Вольфшанце», из окружения своего генералитета, не предупредив даже шеф-адъютанта. Как вы понимаете, он не желает, чтобы в Генеральном штабе его поездка сюда, домой, воспринималась как проявление слабости. Миллионы солдат и офицеров годами не имеют возможности бывать со своими близкими.

– Вы правы, господин Скорцени, – оживилась Ева, понимая, что оберштурмбаннфюрер подсказывает ей оправдание, которого сама она найти не в состоянии.

– Поэтому фюрер велел передать, чтобы в письмах к нему вы никогда не вспоминали об этом визите. Увы, их иногда читает Борман.

– Я уже давно не пишу ему никаких писем. Фюрер запретил мне делать это.

«Мудрый человек», – улыбнулся про себя Скорцени, облегченно вздохнув. Ему очень не хотелось, чтобы Гитлер узнал об этом странном свидании раньше, чем удастся каким-то образом преподнести его то ли лично, то ли через Кальтенбруннера.

– …И не обсуждать его с фон Кефлахом или с кем бы то ни было другим.

– Что совершенно исключено.

Скорцени жадно осмотрел фигуру Евы, задержал взгляд на груди, бедрах. «…Разве что унести ее в ближайшую комнатушку, где имеется диван или хотя бы напольный ковер? – мелькнула шальная мысль. – И за несколько минут прекратить все душевные мучения этой рейхсзатворницы…»

– Можете не сомневаться, господин оберштурмбаннфюрер, – вклинилась в его рассуждения Ева, завершая прерванный на полуслове разговор. Но Скорцени воспринял ее успокоение так, словно женщина ответила на его еще не высказанный порыв.

– И никаких псалмопений по этому поводу, фрейлейн Ева, – ухмыльнулся он. – Никаких псалмопений!

Еще несколько мгновений Отто охватывал плотоядным взглядом фигуру девушки, облаченную в довольно туго облегавшее грудь и талию светлое платье. Ева ему, в общем-то, нравилась, хотя до Лилии Фройнштаг ей, конечно же, далековато.

Лишь внезапно возникший образ Лилии заставил, наконец, Скорцени прервать любование, смириться с мыслью, что этот запретно-бергхофский плод ему недоступен, и попрощаться.

– Погодите, Скорцени, – внезапно остановила его Ева. – Я уже подтвердила, что ваш визит останется в тайне. Но… скажите… – нервно ломала пальцы. – Вы можете быть вполне откровенным со мной…

– Могу, фрейлейн Ева, могу. Если сие крайне необходимо.

– Человек, который только что сидел здесь, у этого камина, он… действительно Адольф Гитлер?

Обер-диверсанту просто необходимо было выдержать надлежащую паузу, чтобы хоть как-то продемонстрировать свое крайнее удивление.

– Почему вы решили усомниться в этом? – как можно мягче поинтересовался Скорцени.

– Мне почему-то показалось… Слишком уж странно он вел себя.

– Вполне согласен с вами, фрейлейн Браун. После взрыва фюрер все еще ведет себя несколько странновато. Но если бы вы побывали в «Вольфшанце» в день покушения и осмотрели место взрыва, вы бы поняли, что выпало пережить нашему фюреру. Любому другому пришлось бы как минимум неделю провести в больнице в шоковом состоянии.

– Странно, об этом я почему-то не подумала, – как-то слишком уж неуверенно согласилась Браун, и Скорцени почувствовал, что так и не сумел до конца развеять ее сомнения.

– Но если вы предпочитаете встретиться с двойником фюрера – могу устроить. Втайне от Адольфа Гитлера.

– Зачем вы об этом?

– Уверен, что сразу же разочаруетесь. Подыскать человека с внешностью фюрера – еще не значит породить нового фюрера. Ибо фюрер – как знамение Господнее. Он является миру только один раз, а потому бессмертен и неповторим.

– Как и вы, господин Скорцени. Тоже… бессмертны и неповторимы.

Скорцени покачался на носках, пытаясь найти наиболее приемлемую формулу реакции на столь неожиданный комплимент.

– Единственное, что могу посоветовать вам – попытайтесь превратить «Бергхоф» из монастыря для одной затворницы в замок полновластной королевы. Примеры из истории Германии, Франции, Великобритании вам известны. Пусть элита рейха потянется сюда, как обычно тянутся к трону мудрой повелительницы.