Очередную радиограмму от своего американского агента Гимпеля, представавшего перед американской полицией в роли бизнесмена Джека Миллера, Скорцени читал уже в машине, которая увозила его на военный аэродром.

Сообщение оказалось тревожным: коллега Гимпеля агент Колпаг исчез! Его нет уже в течение недели. Гимпель не спешил сообщать об этом, рассчитывая, что коллега отыщется, но слежка, которую он установил за местом обитания Колпага, показала: тот действительно исчез и, скорее всего, оказался в руках сотрудников Федерального бюро расследований. Косвенно это подтверждается тем, что за местом предыдущего обитания Гимпеля теперь тоже установлена слежка.

Как сообщал Гимпель, сейчас он живет по запасному паспорту, выданному на имя, которое Колпагу неизвестно, в номере 1559 нью-йоркского отеля «Пенсильвания», в самом центре делового Нью-Йорка, где мало кому придет в голову искать его.

В подробностях этого сообщения нетрудно было уловить попытку агента Гимпеля доказать, что он не раскрыт и не работает под колпаком ФБР. Гимпель прекрасно понимал, что Скорцени сразу же пустит по его следу своего проверенного агента, и тот очень быстро все выяснит.

«Это провал! – понял Скорцени. – Да, Колпаг не знает нового имени своего коллеги, зато дал подробное описание его внешности и привычек, а главное, теперь американцам известна цель операции. И должно произойти чудо, чтобы при таких обстоятельствах в нужное время Гимпелю удалось установить радионаводящую аппаратуру в здании Эмпайр Стейт Билдинг!»

Самое поразительное, что эта радиограмма поступила как раз в тот день, на который Ракетный Барон Вернер фон Браун назначил пробный, испытательный пуск близнеца их «американской» ракеты, только без боевого заряда.

– Колпаг, черт бы его побрал! Этого следовало ожидать!..

– Простите, что вы сказали? – не понял водитель.

– Вас это не касается! – буквально взревел Скорцени. – Вы ничего этого не слышали и слышать не могли!

– Так точно, господин оберштурмбаннфюрер!

Скорцени вспомнил и прокрутил в памяти весь свой воспитательный разговор с Колпагом после того, как инструктор сообщил о его неблагонадежности. Понятное дело, что Колпага сразу же следовало «изъять» из операции, как это обычно принято. Однако Скорцени отступил от правила. Ему вдруг показалось, что психологического натиска, оказанного на агента, вполне достаточно, чтобы в дальнейшем не сомневаться в его благонадежности. Он даже подумывал над тем, не «укрепить» ли ему подобным же образом и другого агента, Гимпеля. Но Гимпель оказался на высоте, а вот Колпаг[58]…

Теперь Скорцени не исключал, что Колпаг сам сдался агентам ФБР и сейчас активно сотрудничает с ними. Или же его схватили, но на первом же допросе он раскололся. Конечно же, раскололся! Проверочные учебные допросы, которые проводились во «Фридентальской диверсионной школе», показали, что морально и психологически этот агент крайне неустойчив. Да это проглядывалось и во время воспитательной беседы. Но слишком уж он подходил для этой операции по своим анкетным данным, заполучить другого такого агента было трудно, а главное, для этого не оставалось времени.

Самолет уже подлетал к посадочной полосе Пенемюнде, а Скорцени все решал для себя: сообщать Брауну о провале агента или не сообщать? Дело в том, что, страхуясь от возможной неудачи, Ракетный Барон взял со Скорцени слово: в случае провала хотя бы одного из агентов тот немедленно должен сообщить об этом. Браун хотел исключить из цепи причин эту, одну из главных, связанную с радионаведением на цель.

Но к тому моменту, когда легкий генеральский самолетик коснулся колесами бетонной полосы, оберштурмбаннфюрер уже утвердился в мысли, что он не станет посвящать Брауна в проблемы своих американских агентов. Во-первых, Ракетный Барон слишком впечатлительный, а во-вторых, теперь уже – Скорцени решил позаботиться об этом – американцы узнают о намерении атаковать их высотное здание только тогда, когда предпринимать что-либо будет поздно. Или же будет избрана иная цель. А для того чтобы радиомаяк сработал, нужно, чтобы он был установлен всего за десять минут до подлета ракеты.

Браун словно бы предчувствовал неладное: как только Скорцени вошел в командный бункер, в котором сейчас никого из высоких берлинских гостей не наблюдалось, он тотчас же поинтересовался, нет ли каких-либо свидетельств того, что агенты уже провалились или же пребывают на грани провала.

– А что сообщает ваша собственная агентурная сеть, доктор Браун? – съязвил Скорцени.

– Увы, собственной сети у меня пока что нет.

– Так свяжитесь с сотрудниками ФБР, которые давно вами интересуются, и попросите не мешать вашему эксперименту.

– Придется последовать вашему совету, господин обер-диверсант.

Скорцени хотел съязвить еще что-то, однако, почувствовав, что и так перестарался и барон попросту может обидеться, поспешил успокоить:

– Все нормально, господин Браун. Агенты легализовались, здание осмотрено, место установки определено, ждут условного сигнала. И не рассчитывайте, дорогой доктор Браун, – уже более жестко, и не шутки ради, добавил он, – что вам позволено будет списать провал супероперации «Эльстер» на моих агентов.

– В мыслях такого не было, – проворчал Браун.

– И вообще, запомните: если ракета отклонится и, вместо небоскреба Эмпайр Стейт Билдинг, попадет в президентский дворец или в здание сената США, то не только наш фюрер, но и лично я готов простить вам эту непростительную оплошность.

Барон выдержал паузу, достаточную для того, чтобы Скорцени мог насладиться собственным остроумием, а затем перешел на исключительно деловой тон.

– Довожу до вашего сведения, господин Скорцени, что сегодня мы осуществляем пробный, испытательный запуск двухступенчатой ракеты «А-9, А-10». От ракеты, которая должна поразить Нью-Йорк, ее отличает только то, что в ней не содержится заряд взрывчатки весом в одну тонну, дабы в случае неудачи…

– Это понятно, – перебил его Скорцени.

– При общем весе ракеты в сто тонн эта тонна особой роли при испытании ракеты не играет. Кстати, длина ракеты достигает 29 метров, дальность полета – пяти тысяч километров. Упасть она должна в океан, чуть не долетев до американского побережья. Наша цель: испытать все стартовые механизмы, работу двигателей первой и второй ступеней, радиоаппаратуру, словом, проверить все расчетные данные.

– Исходя из ваших расчетов, сколько времени понадобится, чтобы ракета достигла Нью-Йорка?

– Тридцать пять минут чистого лета.

– Всего лишь?! Потрясающе!

– И семьдесят тонн горючего.

– Да черт с ним, с горючим! С такой скоростью США не может достичь ни один самолет, и, да простит меня Геринг, это уже аргумент в пользу ракетостроения. А посему чего мы ждем? Рузвельт нас благословляет.

По внутренней связи Браун еще раз проверил готовность ракеты и пусковой команды, поинтересовался, поднялись ли в небо самолеты из эскадрильи наблюдения, и, перекрестившись, рванул пусковой рубильник.

…Как вскоре доложили члены экспертной комиссии, сразу же после старта ракета вышла из-под контроля, значительно отклонилась от курса и взорвалась в небе над Северным морем, недалеко от Фарерских островов. Это был полный провал, похлеще того, что произошел в США.

– Вы сами все видели и все знаете, Скорцени. – Браун предстал перед оберштурмбаннфюрером бледным, голос его дрожал, чувствовал он себя крайне неловко.

– Но все же она взлетела, а это главное, – попытался утешить его оберштурмбаннфюрер. – Сколько времени понадобится, чтобы проанализировать просчеты и провести еще один пробный пуск?

– Как минимум месяц.

– Гитлер нас, надеюсь, поймет и простит, – в свойственном ему духе отреагировал Скорцени, – а вот перед президентом США Рузвельтом вам придется лично извиняться. Слово надо держать.

– Мне сейчас не до шуток, Скорцени.

– Мне – тем более. Кстати, настоятельно советую: следующую модель готовить с таким расчетом, что она будет пилотируемой, ее поведет пилот-смертник.

– Значит, все-таки с агентами у вас что-то не ладится?

– Просто с пилотом будет надежнее. Доброволец всегда найдется.

Браун немного помялся, но все же изрек:

– Поскольку вы все равно узнаете об этой встрече, то признаюсь, что вчера я беседовал с Марией Воттэ.

– С этого бы и начинали наш разговор.

– Это она сказала, что агентов, засланных в США, ожидает провал и что один из них будет казнен.

– Только один? – как бы между прочим уточнил Скорцени.

– Она так сказала.

– Почему же не сказала, что ракета ваша взорвется, не пролетев и четверти пути?

– Я не спрашивал об этом. Вообще запретил ей что-либо говорить по поводу своих испытаний.

– Это ж почему? Боитесь узнать о будущих проделках своей судьбы?

– Из суеверия. Знаете, с каждым новым испытательным пуском я становлюсь все более суеверным.

– Правильно становитесь, барон, – признал Скорцени, а подумав, что неплохо бы и самому связаться с Неземной Марией, добавил: – И передайте госпоже Воттэ, что, если она и впредь будет умничать по поводу моих агентов, в роли пилота-смертника на Нью-Йорк улетит она сама.

– С удовольствием сообщу ей это. Ведьма она, Скорцени. Это я вам говорю: настоящая ведьма. Может, от нее и происходят все наши беды.

– Лично я в колдовстве никогда замечен не был, тем не менее давно заподозрил, что из любого германского ракетчика получился бы неплохой инквизитор. Притом, что ракетчики они так себе. Уж извините, господин суеверный Ракетный Барон.