Бункер предстал перед Роммелем таким, каким он и должен был предстать: мрачновато-влажным, с запахом прелости, плесени и еще чего-то такого, что присуще только огромным подземельям. Прежде чем спуститься в него, фельдмаршал поинтересовался у генерала Йодля, часто ли случаются авианалеты на ставку, на что тот пожал плечами и сдержанно, однако достаточно иронично, ухмыльнулся:

– За последние два месяца ни одной попытки прорваться сюда русские не предпринимали. Так, несколько разведывательных полетов над окрестностями…

– Ни одного налета на ставку?!

– Порой мне кажется, что они знают, как ведет себя Гитлер, и демонстративно игнорируют его бункер – мол, зачем зря терять самолеты? Есть объекты поважнее.

«Тогда какого дьявола он забился в эти казематы?! – изумлялся Роммель, уже переставая реагировать на приветствия расставленных по нишам часовых, которых тоже было здесь непростительное множество. Притом, что каждый эсэсовец спасительно нужен был сейчас там, в боях. – Что ему здесь делать? И вообще, до какой стадии деградации должен доходить главнокомандующий войсками, чтобы за сотни километров от линии фронта, имея такую мощную охрану, еще и загонять себя в подземелье?! Что-то здесь не то, – говорил себе Великий воитель Великой пустыни, – что-то не то!»

Адъютант впустил Роммеля в кабинет, когда самого фюрера там еще не было. Роммель осмотрелся: голые, отсыревшие бетонные стены, дешевенькие столы и стулья, огромный сейф и небольшая полка, на которой книги и какие-то бумаги валялись в полном беспорядке.

«И это кабинет фюрера!»– покачал головой фельдмаршал.

Но еще больше он ужаснулся, когда в проеме двери, ведущей в соседнюю комнату, показалась согбенная фигура самого Гитлера. Роммель, естественно, слышал о том, что в последнее время фюрер сильно сдал, но даже представить себе не мог, насколько удручающе это проявлялось: согбенная спина, по-старчески опущенные плечи, посеревшее, испещренное морщинами, изможденное лицо, выцветшие водянистые глаза…

– Здравствуйте, Роммель, – едва слышно пробубнил вождь нации и впервые за все время их близкого знакомства не подал ему руки. – Садитесь.

Фельдмаршал давно сел, а фюрер все перекладывал на столе с места на место какие-то бумажки, так ни разу и не встретившись с Роммелем взглядом.

– Что у вас там происходит, Роммель? – нарушил он молчание уже тогда, когда, казалось, совершенно усыпил бдительность фельдмаршала. – Почему мы проигрываем сражение за сражением? Почему отдали противнику почти всю территорию, которую еще недавно контролировали?

Обвинение было настолько серьезным, что фельдмаршал понял: спасти его может только очень уверенная наступательная тактика.

– Я мог бы ответить очень кратко: группа армий «Африка», которую вы поручили мне создать и возглавить, до предела истощена. Многие части потеряли до половины своего личного состава. Не хватает танков, почти нет авиации, очень мало зенитных орудий, в силу чего мы почти полностью уступили англичанам свое былое господство в воздухе. Многие части давно следовало отозвать на отдых и переформирование. Противник значительно превосходит нас в численности и в техническом оснащении. Он постоянно получает свежие подкрепления и располагает сейчас достаточным резервом для развития любого наступления, а также на случай нашего прорыва.

– Но у этого противника нет нескольких сотен километров Восточного фронта, который съедает все мыслимые людские и технические ресурсы, – затравленно как-то пробубнил Гитлер, всем своим видом демонстрируя вселенскую усталость от всего: от военных сводок, требований своих штабов, жалоб, амбиций и бездарности командующих; от высказанных и невысказанных, но подразумеваемых упреков.

Этот человек не зря загнал себя в подземелье ставки. Судя по всему, психологически он давно уже чувствует себя затравленным, истощенным, загнанным в казематы, в подземелье, в саму безысходность своей собственной судьбы.

– Я это знаю, – как можно тверже заверил его Роммель и положил перед Гитлером несколько скрепленных листиков с отпечатанным на пишущей машинке текстом.

Гитлер взял доклад, повертел в руке, но так и не решившись полистать его, отложил в сторону от себя, подальше от глаз.

– Все мы очень надеялись на вас, Роммель, – тихим, слегка дрожащим голосом произнес тот, чей голос не раз заставлял трепетать миллионы людей. – Сводки, которые мы раньше получали из африканского театра боевых действий, способны были затмить любые неудачи на Восточном фронте. Разве не так?

– Вы правы, мой фюрер.

– Тогда объясните мне, что там произошло.

– Ситуация в Африке резко изменилась. Причем довольно давно, о чем я множество раз информировал штаб Верховного командования и лично вас. Правда заключается в том, что на севере Африки теперь иная ситуация. И настало время трезво взглянуть этой правде в глаза.

– Мы все надеялись на вас, Роммель, – с каким-то детским упрямством вторил сам себе Гитлер, словно рассчитывал, что в конце концов Лис Пустыни передумает и предоставит ему доклад совершенно иного содержания, в котором все будет выглядеть так же лучезарно, как и во времена африканских побед Роммеля.

– У вас в руках мой самый краткий, но тем не менее достаточно подробный доклад о действиях Африканского корпуса в течение последних шести месяцев; характеристика его частей, а также других частей и соединений группы армий «Африка», хотя, замечу, группой армий это соединение можно назвать только условно.

Гитлер во второй раз взял листики, подержал их на весу и вновь переложил подальше от себя.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы ознакомились с моим докладом, – молвил Роммель, – тогда наша беседа была бы предметнее.

– Не сомневайтесь, Роммель, я очень внимательно с ним ознакомлюсь, – все так же полувнятно пробубнил Гитлер, однако на сей раз в словах его уже улавливалась некая угроза. – Только со временем. А пока что скажите мне правду, Роммель: там, в Африке, что, действительно ничего уже нельзя изменить?

– Мы держались в этих чертовых песках, сколько могли, – нервно отреагировал генерал-фельдмаршал. – Каждый солдат, провоевавший в тех адских условиях, достоин Железного креста. Но теперь нужно срочно ликвидировать все наши плацдармы в Северной Африке, временно оставив только один, на северо-востоке Марокко. Людей и технику из этих плацдармов следует срочно эвакуировать: часть – в Марокко, часть – в Италию. А затем приняться за эвакуацию марокканской группировки. Если до начала июня[55]  мы не сделаем этого, то бессмысленно погубим в Африке еще сотни тысяч людей.

Прежде чем как-то отреагировать на этот план, фюрер приказал адъютанту пригласить к нему Кейтеля и Йодля. Фельдмаршал хотел было предупредить фюрера, что Кейтель в Берлине, но вовремя спохватился, поскольку буквально через минуту начштаба Верховного командования уже стоял перед фюрером. При этом командующего «Африкой» Кейтель демонстративно не замечал. Вслед за ним появился и Йодль.

Фюрер поднялся, только теперь вынудив подняться и Роммеля, и дрожащими руками долго пытался застегнуть верхнюю пуговицу на своем френче, однако, так и не справившись с этой непосильной сейчас задачей, оставил ее в покое.

– То, что вы предлагаете, Роммель, – наконец произнес Гитлер то, что ему обязательно захотелось произнести в присутствии двух начальников штабов, – для нас – для штаба, для вермахта, для германского народа совершенно неприемлемо. Вы упорно предлагаете начать немедленную эвакуацию наших частей из Северной Африки…

– Для начала, позволю себе уточнить, – молвил Роммель, – следует эвакуировать части из нескольких наших плацдармов-анклавов.

– Для нас это, Роммель, совершенно неприемлемо, – повторил Гитлер. – Наши войска останутся в Африке, чего бы нам это ни стоило. Мы подбросим туда несколько свежих дивизий и разовьем наступление по направлению на Бенгази и Триполи, чтобы вернуть себе все побережье, вплоть до Александрии. Тем самым мы заставим англичан и их союзников перебрасывать туда все новые и новые части, отвлекать значительное количество техники и авиации, которые они могли бы использовать на европейском театре действий.

Излагая все это, Гитлер приблизился к приставному столику, на котором лежала карта Западной Европы и Северной Африки, и, войдя в раж, несколько минут разглагольствовал об исторической миссии германского народа в деле колонизации Северной Африки, благодаря которой постепенно удастся германизировать все Средиземноморье, превратив само Средиземное море – в море, свободное от вражеских кораблей, на котором будут господствовать только военно-морские силы Германии и вспомогательный союзнический флот Италии.

Роммель взглянул на Кейтеля и Йодля. Он не знал, как эти генералы вели себя в подобных случаях наедине с фюрером, но теперь оба они стояли, опустив глаза. Они, ясное дело, давно привыкли к подобным словесным излияниям Гитлера, но даже всем генералитетом осмеянный «Кейтель-Лакей-тель», и тот, как профессиональный военный, чувствовал себя в эти минуты по-идиотски. Ибо выслушивать подобный бред, тем более изо дня в день, это, конечно же, было мучительно.

– Вот почему, – наконец решил завершить свои военно-морские грезы Гитлер, – мы заявляем вам, Роммель, что никогда не согласимся с вашим планом сдачи врагу германских позиций на севере Африки.

– Очень жаль, – нашел в себе мужество ответить Роммель, хотя понимал, что тотчас же может накликать на себя яростный гнев вождя нации. – Если бы вы приняли его, мы могли бы спасти как минимум сто тысяч своих солдат, которые понадобились бы при защите территории уже самой Германии, а возможно, и при защите Берлина.

Гитлер медленно поднял голову и почти с ненавистью взглянул на Роммеля.

«… Вот на этом твоя военная карьера и завершилась, – с тоской подумал Великий воитель пустыни. – Уж этого Гитлер тебе не простит».

Однако фюрер не взорвался порывом артистической ярости, как это он обычно делал в подобных случаях. Еще несколько мгновений он выжидающе смотрел на некогда лучшего из своих полководцев, затем молча вернулся за свой стол и сел, не предложив при этом стульев своим генералам.

– Как вы считаете, Кейтель, мы должны эвакуировать наши войска из Африки? – спросил Гитлер после умопомрачительной паузы. – Позволительно ли нам делать это?

– Никак нет, мой фюрер. У нас там еще много сил, а посему, при надлежащем обеспечении боеприпасами, мы попытаемся…

– Достаточно, Кейтель, – поморщился фюрер, – достаточно, и так все ясно.

Йодль в это время напрягся, ожидая, что фюрер пожелает выслушать и его мнение, однако вождь счел это лишним, предоставив начальнику своего личного штаба роль безмолвного статиста.

И только теперь Роммель понял, зачем Гитлеру понадобилось приглашать на концовку своего разговора с командующим «Африкой» двух начальников штабов: он стремился превратить их в соучастников очередного преступления. Свое нежелание спасать сотни тысяч солдат он хотел преподнести потом как решение, вызревшее у него совместно с начальниками штабов, а значит, в нужное время переложить всю ответственность за бессмысленное «африканское жертвоприношение» на эти штабы.

– Вы, Роммель, слышали наше мнение. Ваш план отклоняется. Решительно отклоняется. Мне известно, что в последнее время вам серьезно нездоровится. Ваше здоровье, очевидно, сказывается и на ваших фронтовых делах. Поэтому я запрещаю вам возвращаться в Африку. Нам дорого ваше здоровье, Роммель. Оставайтесь в Германии и основательно подлечитесь.

– Как прикажете, мой фюрер, – поиграл желваками Роммель.

Фельдмаршал обратил внимание, что приказа о его отстранении от должности командующего группой армий не прозвучало, следовательно, и в этом случае фюрер явно схитрил. Он приказал командующему африканской группировкой отдохнуть и подлечиться. Что в этом странного? Обычная забота о здоровье одного из лучших полководцев рейха.

Впрочем, Роммеля такая позиция пока что вполне устраивала. А там время покажет; возможно, фюрер успокоится и уже через две недели предложит вернуться в Африку. Аналогичная ситуация уже возникала в прошлом году. Тогда, в начале октября, фюрер тоже позволил ему подлечиться, а уже 24 октября отозвал его из отпуска и приказал отправляться в Африку.

Тем временем Гитлер подошел к сейфу, долго рылся там, пока наконец не извлек то, что ему нужно было, и вновь вышел из-за стола.

– Несмотря ни на что, генерал-фельдмаршал Роммель, я помню о ваших заслугах перед германским народом, перед рейхом. Поэтому я награждаю вас «Рыцарским Крестом с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами»[56], то есть орденом, достойным великого полководца.

Как только фюрер вручил ему «Рыцарский крест», все три генерала вскинули руки в приветствии: «Хайль Гитлер!»

– Больше я вас не задерживаю, – тотчас же потерял интерес к ним фюрер.

Когда они вышли в приемную, Йодль сразу же, тепло и искренне, пожал Роммелю руку.

– Вы – мужественный человек, фельдмаршал, – сказал он. – Поздравляю с наградой, которую вы заслуживаете, как никто иной из наших фельдмаршалов. Это мое твердое мнение: как никто иной! Позвольте, я помогу вам прикрепить этот орден, для меня это честь.

Кейтель иронично взглянул на обоих, процедил: «Поздравляю, Роммель. А что касается фюрера, то он, как всегда, непредсказуем», – и вышел.

Начальник штаба Верховного командования вооруженными силами явно рассчитывал на совершенно иной финал встречи Гитлера с Лисом Пустыни, которая должна была, по его мнению, завершиться более бурно и уж ни в коем случае никаких наград не предполагала. В то же время он по-своему оправдывался перед Роммелем, давая понять, что фюрер попросту дезориентировал его относительно своих намерений, ибо в беседах с ним тет-а-тет звучали совершенно иные оценки и просматривались совершенно иные решения.

Уже возле штабного коттеджа Роммель неожиданно наткнулся на торопливо осматривающегося министра пропаганды Геббельса, который, судя по всему, только что прибыл в ставку.

– Вы побывали у фюрера, фельдмаршал? – близоруко присматривался он к поблескивающему бриллиантами «Рыцарскому кресту», единственной награде на маршальском мундире Роммеля.

– Имел честь.

– Об этом можно догадаться по награде, с которой я вас поздравляю. Германская армия давно гордится своим непобедимым фельдмаршалом Роммелем.

– В большей степени благодаря не моим военным, а вашим пропагандистским заслугам, – молвил Роммель.

Геббельс явно уловил в его словах иронию, однако не подал виду.

– Каждый вносит свой вклад в создание великого и величественного Тысячелетнего рейха, господин фельдмаршал. И на всякий случай напомню, что еще древние рыцари говорили: «Какой смысл сотворять подвиги, если о них никто не узнает?» Вот почему они так заботились о том, чтобы вместе с отрядом рыцарей в поход шли и рыцарские трубадуры. Так вот, моя цель служения Германии в том и заключается, чтобы народ знал своих героев и вечно помнил их подвиги. Если считаете, что я не прав, упрекните меня.

– Вы – мудрый человек, господин Геббельс. А главное, вы – человек на своем месте.

– Вот видите: минутная пропаганда, и из непобедимого фельдмаршала Роммеля, воспетого рыцарским трубадуром Геббельсом, вы превратились в славного трубадура Роммеля, воспевшего подвиги непобедимого рыцаря Геббельса.

– Так оно и получается, – впервые за этот день улыбнулся Роммель.

– А вы в течение стольких лет непростительно недооценивали пропаганду, фельдмаршал Роммель.

– Наоборот, в течение стольких лет я постоянно думал о том, что каждый второй мой солдат, который погиб в песках Ливийской пустыни, достоин талантливой рыцарской саги.

– …Каждая из которых будет начинаться словами: «…А еще, как утверждает Геббельс, служил в Африканском корпусе непобедимого фельдмаршала Роммеля славный рыцарь Мюллер или Шмидт…» Но это из области шуток. Если же коснуться серьезных вещей, то приходится констатировать, что наш фюрер, – дипломатично сменил тему Геббельс, – по-прежнему слишком много времени проводит в своем бункерном подземелье. И это не может не тревожить меня, фельдмаршал.

– Да, сейчас он тоже у себя в бункере.

– Вы знаете, Роммель, просто трагично, что фюрер так отгораживается от действительности и ведет такой нездоровый образ жизни. Он почти не бывает больше на свежем воздухе, сидит в своем бункере, размышляет и принимает решения[57], которые очень часто вступают… в некоторые противоречия с реальным положением вещей. Я не прав?

– Выскажите эти свои соображения фюреру, доктор Геббельс. Хотелось бы мне видеть его реакцию на ваши слова.

– Вот именно, Роммель, вот именно! – уже на ходу согласился с ним Геббельс, поспешливо направляясь ко входу в бункер.