Когда радист сообщил командору, что конвой вот-вот может оказаться в эпицентре урагана, барон, как всегда, проворчал: «Опять эти гадалки из метеостанции врут», – но все же приказал изменить курс и держаться поближе к берегам Сицилии.

Это было небезопасно, поскольку в любое время можно напороться на рейдирующие между Мальтой и Сицилией английские субмарины. Однако и эту опасность Аугштайн счел слишком нереальной, чтобы тревожиться за конвой. И вообще, чем больше оберштурмбаннфюрер фон Шмидт узнавал этого моремана, тем больше утверждался в мысли, что линкор «Барбаросса», умудрившийся за всю войну не получить в борт ни одного осколка, выживает исключительно благодаря воле своего капитана.

То же самое происходило и сегодня. Приняв чуть южнее от курса, конвой умудрился проскочить штормовой фронт между двумя его мощными порывами и таким образом оказался лишь под слабым восточным крылом.

– А вот теперь мы двинемся строго на север, – азартно молвил командор, осмотрев в бинокль мощный – от моря до небес – вал из туч и волн, отходивший все дальше и дальше, к берегам Туниса. – По лезвию стихии, как по лезвию судьбы.

– Вы правы, барон, отныне все мы, кто причастен к этой операции, будем ходить по лезвию собственной судьбы.

– Преувеличиваете, – привычно прохрипел Аугштайн, однако тут же оторвался от бинокля и с удивлением взглянул на оберштурмбаннфюрера.

– Спущусь к себе, освежу продрогшие кости, – не стал вдаваться в подробности Шмидт.

Забросив на голову капюшон прорезиненного плаща, он какое-то время стоял на корме корабля, под защитой орудийной рубки, и всматривался в черноту горизонта. То, что происходило сейчас между морем и небесами, напоминало бурлящий вулканический кратер, извергающий клубы дыма и пепла. И редкие молнии, прорезающие горизонт где-то восточнее, у оконечности Сицилии, лишь дополняли эту картину.

От качки фон Шмидта основательно замутило, и самое время было прислушаться к словам пробиравшегося мимо него флотского унтер-офицера, посоветовавшего уйти в каюту и принять горизонтальное положение. Однако оберштурмбаннфюрер продолжал оставаться на палубе, твердо решив, что коль уж этот сухопутный стыд должен случиться, пусть случается здесь, а не в каюте, где к тому же обитал подполковник Крон. Линкор явно не был рассчитан на такое количество пассажиров, а потому с мечтой об отдельной каюте сразу же пришлось распрощаться.

С того времени когда Шмидт получил повышение в чине и был назначен командиром охранного отряда, мысли его все чаще начинались с той точки отсчета, которой он раньше попросту опасался, дабы не дразнить рок: «Вот закончится война…» Но теперь, когда он оказался причастным к появлению «сокровищ Роммеля», это загадывание на будущее становилось все более тревожным.

Шмидт действительно не мог понять, как произошло, что командиром отряда «африканских конкистадоров» Роммель назначил именно его. Кажется, это произошло на следующий же день после того, как Лису Африки был присвоен чин фельдмаршала. Во всяком случае, сразу же после отлета из Тобрука фельдмаршала Кессельринга, «короновавшего» Роммеля фельдмаршальским жезлом.

– Послушай, Шмидт, – на «ты» Роммель обращался к нему еще с тех пор, когда Шмидт служил в его бронетанковой дивизии-«призраке» и прославился во время прорыва французских укреплений в районе Камбре, у северо-западных отрогов Арденн. Они рвались тогда к Английскому каналу, и генерал Роммель старался замечать и награждать каждого офицера, который проявлял хоть какую-то долю храбрости и находчивости, постепенно превращая свою дивизию в дивизию храбрецов. – Как оказалось, мы с нашими победами никому в этих песках не нужны.

– Не может такого быть, господин фельдмаршал.

– Верховному главнокомандованию на нас попросту наплевать.

До этого Шмидту приходилось видеть Эрвина Роммеля в самых невероятных ситуациях. В сражении под Бенгази генерал чуть не погиб от разорвавшегося в нескольких метрах от него снаряда, посланного из подбитого английского танка, экипаж которого, как предполагали, то ли погиб, то ли оставил горящую машину. Именно после этого случая, когда оказавшийся рядом командир батальона капитан Шмидт помог Роммелю выбраться из песчаной могилы, генерал узнал его, вспомнил и сделал своим порученцем.

Под Бир-Хакеймом оба они чуть не задохнулись от жары и безводия в заблудившемся в пустыне бронетранспортере. А под утро, придя в себя, обнаружили, что находятся буквально в километре от разбивавшей свой лагерь колонны англичан, которые, благодаря барханам, не заметили их. Видел он Роммеля и под Тобруком, когда все, что могло лязгать гусеницами и двигать колесами, оказалось без горючего. Да к тому же штабисты Кессельринга забрали у них единственный по-настоящему боеспособный авиаполк прикрытия, который понадобился где-то в районе Греции…

Но никогда еще Роммель не выглядел столь озлобленным на все вокруг и самого себя в том числе.

– Война так не делается, капитан! Нас бросили сюда на растерзание шакалам. Армия – только тогда армия, когда она знает, что от нее требуют побед. От нас же требуют, чтобы мы имитировали сражения. И это с противником, для которого Северная Африка сейчас главный фронт.

– Чем я могу помочь вам, господин фельдмаршал? – с присущей ему прямотой спросил Шмидт.

Однако Роммель не слушал его. Он подошел к окну, из которого веяло не прохладой, а жаром пустыни, и осмотрел небольшой участок опустевшего аэродрома, чуть в стороне от которого начиналась расплавленная лента приморского шоссе.

– Они отняли и продолжают отнимать у нас последние резервы. Они лишили нас прикрытия с воздуха. Постоянно отказывают в каких-либо подкреплениях, бросая свежие дивизии не туда, где Германию ждет военный триумф, а туда, где никакие подкрепления уже не спасут ее воинский престиж. И все это, капитан, я говорю, имея в виду не противника, а свое собственное командование.

– Командование – дерьмо.

Почерневшее от загара и въевшейся в кожу танковой гари лицо фельдмаршала напоминало африканскую маску. Массивный, резко выпяченный римский подбородок выпятился еще более резко и угрожающе, как было всегда, когда он решался на очередную ливийскую авантюру.

– Всякий раз, когда мы близки к победе, у моих солдат ее вырывают. Моя африканская штаб-квартира уже давно могла находиться в аристократическом районе Каира. Но нас предали. Нас предают каждый день. В «Вольфшанце», в Берлине, в Риме… Даже трусливые макаронники – и те давно перестали считаться с нами.

– Макаронники – дерьмо. Но все не столь уж безнадежно, господин фельдмаршал. Только три дня тому назад мы разгромили чуть ли не половину английского корпуса.

– Потеряв две трети собственных танков, которых уже нечем заменить, – парировал Роммель. Он произнес это с таким ожесточением, словно Шмидт был единственным человеком в этой пустыне, которому командующий мог предъявить претензии по поводу заката своей полководческой звезды. – Я не способен понять логику Кессельринга, логику Генерального штаба Верховного главнокомандования, который одной рукой вручает фельдмаршальский жезл, а другой подписывает приказ о переброске из Италии предназначенных этому фельдмаршалу дивизий не на побережье Сидра[50], в район Тобрука, а куда-то на берега русского Дона.

* * *

…Увлекшись воспоминаниями, фон Шмидт не заметил, как ветер окончательно утих и вся часть неба, которую он мог обозревать по курсу линкора, оказалась усыпанной голубоватыми россыпями звезд. Пенящиеся гребни волн все еще достигали фальшборта, однако теперь они налетали без былой ярости, словно стихия окончательно смирилась с тем, что африканским беглецам удастся достичь берегов Европы, увозя с собой не только презренный металл, но и святыни арабских племен.

– Просто сегодня я понял, что в Африке нам не продержаться и полугода, – вернул его к воспоминаниям властный суровый голос Роммеля. – Однако наша кровь и наш пот должны быть кем-то и как-то оплачены.

– Англичане и американцы в этом не сомневаются. Хотя все они – дерьмо.

– Англо-американцы здесь ни при чем. Они, конечно же, вытеснят нас отсюда. Это очевидно. Однако сами тоже будут сметены в море, как песок с прибрежных дюн. Вам прекрасно известно, сколько всякого добра оказалось в наших заметно отяжелевших обозах.

– Известно.

– Еще недавно мы ценили его не дороже литра горючего или фляги воды.

– Чаще всего дешевле. Вода здесь, правда, исключительнейшее дерьмо.

– Однако истинную цену всех этих богатств нам дано постичь только тогда, когда они окажутся достоянием рейха.

– И не раньше, – лаконично поддерживал монолог фельдмаршала фон Шмидт.

– Только потому, что вы понимаете это, я назначаю вас главным хранителем сокровищ Африканского корпуса. Что вы так удивленно уставились на меня? Хотите сообщить своему командующему, что такой должности не существует? Тогда назовите мне армию, которая имела бы в обозе все то, что имеем мы, и что во время первого же серьезного поражения можем потерять.

– Когда сокровища следует переправить в Германию и каким образом?

– Дату мы определим. Пока же следует позаботиться, чтобы сохранить и приумножить все то, что имеем. Приумножить, капитан, приумножить. Ваша команда будет состоять из тридцати человек. В основном там будут собраны люди, знающие толк в живописи и драгоценностях и умеющие отличить золото от надраенной медяшки.

– Что весьма существенно, поскольку сам я различаю их с огромным трудом.

Роммель выставил появившегося в дверях с какой-то депешей в руке адъютанта, прошелся по насыщенной песочной пылью комнате и неожиданно извлек хранившуюся у него в шкафу, в небольшой бадье с водой, бутылку пива. «Фельдмаршальский бульк-орден», – так это именовалось в окружении Эрвина Роммеля. Где точно знали, что если не самой высокой, то, по крайней мере, самой искренней наградой, которой можно удостоиться от командующего, является очередная, извлеченная из бадьи, бутылка трофейного пива.

– От вас этого и не требуется, – вручил он Шмидту причитающийся ему «бульк-орден». – От вас ожидается другое – исключительная преданность.

– Можете не сомневаться, господин фельдмаршал.

– Преданность не сокровищам и пиву, капитан, а лично мне. Иначе мы попросту не сможем выполнить то, что задумали.

– В моем чувстве долга можете не сомневаться, но…

– А причем здесь ваше «но»?

– Но очень важно знать, кто поддержит нас в Германии. Из очень высокопоставленных. Иначе самим нам сокровища не сберечь. Даже если удастся прорваться с ними через заслоны англо-американских рейдеров, под вой штурмовиков, по партизанским дорогам Северной Италии.

Роммель откупорил свою бутылку, разлил пиво по двум кружкам и одну из них протянул капитану. Теперь он вел себя со Шмидтом не как с подчиненным, а как с единомышленником. А главное, ему понравился практицизм, с которым капитан подходит к их теперь уже общему делу.

– Над этим стоит подумать.

Вода в бадье слишком плохо охлаждала напиток, и Шмидту он показался мыльно-горьковатым на вкус. Тем не менее оба офицера срывали губами его желтоватую пену, как лепестки с цветков райского блаженства.

– Подобрать команду вам поможет лейтенант Кремпке.

– Почему именно он?

– Сын ювелира и его же ученик.

– Даже предположить не мог, что и сыны ювелиров тоже умудряются попадать в армию, да к тому же в «африканскую».

– Не удивляйтесь, если хорошо поискать, мы найдем у себя и племянника английского короля.

– Все ювелиры – дерьмо. Как и племянники. Однако лейтенанта этого, «ювелирного», из-под пуль следовало бы изъять, причем сделать это надо немедленно.