У калитки Уинстон Черчилль оглянулся, словно опасался слежки. Его секретарь и два телохранителя, прибывшие в отдельной машине, замялись, не зная, то ли следовать за премьером, то ли оставаться по ту сторону ограды.

Даже когда привратник виллы «Винченсент» распахнул ворота, чтобы пропустить транспорт, они еще несколько мгновений колебались, стоит ли своим, пусть даже символическим присутствием на вилле нарушать конфиденциальность этой встречи.

– Только не уверяйте, полковник, что мое появление оказалось для вас приятной неожиданностью.

– Бывают неожиданности, сэр, которые доставляют…

– Вы невнимательны, сэр О’Коннел, – прервал его премьер. – Я сказал: «приятной».

Черчилль вечно торопился, и ему казалось, что демонстрация спешки позволяет с великосветской непринужденностью нарушать любые нормы вежливости. К тому же премьер не указал времени своего прибытия на виллу, поэтому появление его в какой-то степени действительно оказалось неожиданным. Впрочем, Черчилля это не смущало.

К вину и легкой закуске, поспешно выставленным служанкой на низенький журнальный столик, премьер остался безразличным. Испросив разрешения, он закурил сигару и уселся в то же кресло, в котором покоились его телеса во время прошлого посещения виллы.

Полковник все же наполнил бокалы, предложил один из них Черчиллю, и опустился в кресло напротив. Почти с минуту премьер молча согревал ладонями вспотевшее от охлажденного напитка фигурное богемское стекло.

– Чем вы хотите удивить меня, сэр О’Коннел, на сей раз? Уж не вином ли?

– Тем, что не задаю вопросов, – интеллигентно дерзил полковник.

– А вот я позволю себе задать. – Альберт внутренне напрягся. Он еще помнил, сколь трудным выдался их недавний разговор, состоявшийся на вилле у самого Черчилля. – Не волнуйтесь, нашего итальянского «эпистолярия», то есть незабвенного дуче Муссолини, это пока еще не касается.

«Странно», – чуть было не вырвалось у полковника. Тем не менее он позволил себе облегченно вздохнуть, и для премьера это незамеченным не осталось.

– Чего же тогда… касается? – вежливо поинтересовался он.

– Всего лишь хочу понять, почему вы пытаетесь удивить меня вином, вместо того, чтобы еще более приятно удивить, отрекомендовав свою… смею полагать, невесту.

О’Коннел попытался снисходительно улыбнуться, однако гримаса, вырисовывавшаяся на его аристократически-бледных щеках, взывала к снисхождению.

– Простите, сэр, вы имеете в виду виконтессу Роудвайт?

– А вы, простите, – безмятежно потягивал вино Черчилль, – еще кого-то? Нет, не поймите это так, будто я вмешиваюсь в вашу личную жизнь.

– Что вы, сэр Черчилль! Виконтесса действительно гостит у меня. Но мы не сочли возможным отнимать у вас время, которое, конечно же, понадобится, чтобы соблюсти светские приличия, требующиеся при знакомстве с…

– …Будущей леди О’Коннел, – подхватил его мысль премьер-министр. – Появление женщины всегда влечет за собой появление определенных потерь. В том числе и во времени.

– Если позволите, я тотчас же приглашу виконтессу, – вконец стушевался полковник, – и мы сможем…

– Не торопитесь, генерал. Это уже ни к чему. – Черчилль закурил, но после нескольких затяжек положил сигару на кончик пепельницы и, «причастившись» двумя глотками вина, задумчиво уставился в окно.

На какое-то время он словно забыл о присутствии здесь хозяина дома, в который прибыл без приглашения. А главное, он забыл о виконтессе Роудвайт, которая уже, наверное, решила, что ее дальнейшее пребывание на вилле неуместно, и в глазах которой появление сэра Уинстона Черчилля не служит оправданием столь неучтивого поведения ее жениха.

Полковник дипломатично прокашлялся, пытаясь привлечь внимание гостя. И действительно привлек:

– Да вы садитесь, генерал, нам предстоит еще один разговор, причем, как вы понимаете, далеко не светский. Видите ли, генерал, со времени нашей последней встречи…

– Простите, сэр, у меня чин полковника, – как можно вежливее напомнил О’Коннел, весьма невежливо перебивая при этом премьер-министра.

– Очевидно, решили, что во время одной из прошлых наших встреч я то ли ошибался, обращаясь к вам как к генералу, то ли передумал ходатайствовать о повышении вас в чине?

– Именно это, второе, я и предполагал, – О’Коннел вдруг ощутил, что его обуревает холодная и какая-то беспричинная ярость. Само присутствие этого нагловатого толстяка вызывало у него чувство досады.

В конце концов он, полковник, – представитель одного из древнейших аристократических родов Великобритании и не позволит, чтобы человек, временно и, очевидно, по какому-то недоразумению оказавшийся во главе правительства, вел себя на его вилле таким образом! Если уж на то пошло, то он не просил Черчилля ходатайствовать о повышении его до генерала. Его вполне устраивает чин полковника.

Но в то же время он не позволит, чтобы Черчилль пытался вот так, нагло, шантажировать его возможностью повышения в чине, ставя эту возможность в прямую зависимость от того, сумеет или не сумеет он отыскать коллекцию его писем к Муссолини. Если и сейчас Черчилля интересует только судьба его писем, в которых он в свое время объяснялся в любви к великому дуче Италии, очевидно, мечтая при этом стать великим дуче Англии, – то ответ будет предельно лаконичным: писем у его парней из разведки нет! И появление их в ближайшее время не предвидится.

И потом, с какой стати он заговорил о виконтессе? От кого он узнал, что виконтесса гостит на его вилле?

Однако все эти его страсти и терзания Черчиллю были неведомы. Он попыхтел сигарой, сделал еще пару глотков вина, ухмыльнулся каким-то своим мыслям и только после этого неспешно поднялся, чтобы, чопорно протянув О’Коннелу руку, вновь опуститься в кресло.

– Поздравляю, – лишь тогда, слишком запоздало, объяснил свой жест. – С сегодняшнего дня вы – генерал. О чем руководство «Сикрет интеллидженс сервис» завтра же официально уведомит вас. Теперь-то у нас, надеюсь, есть повод пригласить сюда будущую леди О’Коннел, равно как и повод выпить за здоровье короля?

– Еще бы, сэр Черчилль!

– Именно поэтому мы извинимся перед мисс Роудвайт и продолжим беседу все в том же узком мужском кругу, – остался верен своей давнишней журналистской непредсказуемости Черчилль. – Вы же понимаете, что, объявив такую новость в присутствии женщины, мы, конечно же, обязаны будем придерживаться всех полагающихся в таких случаях условностей.

О’Коннел опустился в кресло и тряхнул головой, словно пытался развеять призрачное видение. Когда в сознании его несколько прояснилось, он от души, хотя и с аристократической сдержанностью, рассмеялся.

– Я согласен с вами, – мрачно поддержал его премьер, допивая вино. – У нас слишком мало времени, чтобы рассуждать над превратностями наших судеб, господин генерал.

Черчилль поднялся и грузно, по-медвежьи, переваливаясь из стороны в сторону, прошелся по комнате.

«И все же странный какой-то визит», – настороженно наблюдал за ним О’Коннел. Премьер вел себя так, что у него даже не было возможности порадоваться за свои генеральские погоны. Не говоря уже о том, что О’Коннел еще и не до конца поверил в их появление.

– Вновь поздравляя вас с повышением, – попытался развеять его сомнения Черчилль, – я все же должен предупредить, что в Италию вам стоит отправиться в чине майора. В лучшем случае – подполковника. И под более благозвучной для итальянского уха фамилией.

– В Италию?!

– А чем вам не нравится Италия, генерал? И потом, разведчик вы или не разведчик? Хватить вам «разведывать» Лондон и его окрестности; здесь все давно разведано германской и русской разведками, – не упустил Черчилль возможности поддеть его. – Так что надо время от времени развеиваться.

– Значит, опять Италия! – обреченно проворчал новоиспеченный генерал. В этой стране его уже давно ничто не привлекало.

– Понимаю, что в Нью-Йорке сейчас спокойнее, – согласился Черчилль. – Зато Италия ближе.

– В чем нетрудно убедиться, сэр.

– К тому же побывать в Италии вас обязывают наши общие проблемы. В частности, меня заинтересовало ваше сообщение о «вечно молящемся монахе Тото» и вилле, на которой царствует княгиня… – премьер нервно пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить фамилию. Но оказалось, что генерал тоже забыл ее. – Словом, вы догадались, о ком идет речь…

– Сардони, – наконец осенило О’Коннела.

– Возможно.

– Княгиня Мария-Виктория Сардони.

– На какую разведку она работает?

– На итальянскую.

– Но не только?

– Есть, конечно, подозрение, что и на абвер – тоже.

– Вот видите, до чего мы дожились: какую-то итальянскую княгиню, продающуюся всем разведкам мира, и ту не в состоянии соблазнить.

– Ну почему же, капитан Грегори…

– Что ваш Грегори в конце концов соблазнит ее, в этом я не сомневаюсь. Но я-то имел в виду – завербовать. Попытайтесь познакомиться с ней поближе. Лично. Помня при этом, что конечная цель – все же завербовать, а не соблазнить.

– Понятно, сэр.

– Только вербовать надо деликатно. Ни в коей степени не разоблачая ее как агента других разведок. После войны эта синьора нам еще пригодится.

– Совершенно согласен с вами, сэр.

– Теперь вы понимаете, почему этот разговор лучше было вести без виконтессы?

– Вы правы, сэр.

– Так постарайтесь пленить княгиню с тем же блеском, – Черчилль мельком взглянул на уводящую на второй этаж лестницу, нет ли там кого-либо из домочадцев, – с каким сумели пленить свою соседку, виконтессу Роудвайт. Уж в этом-то случае вольность нравов Бог и Англия вам простят.

– Завтра же начну готовиться к отъезду, сэр.

– Приготовления не должны быть ни долгими, ни шумными. Кстати, вам известен был такой министр – Галеаццо Чиано?

– Еще бы! Это же зять Муссолини. Ходят слухи, что он уже казнен.

– Не может такого быть.

– И якобы самим Муссолини.

– Стоит усомниться. Впрочем, казнили так казнили. В одном Муссолини, несомненно, прав: в Италии действительно развелось слишком много писателей.

– Вас интригуют дневники графа Чиано.

– Вы правы, я действительно имею в виду его дневники. Не знаю, насколько они в действительности способны заинтересовать нас, но все же нелишне было бы знать, насколько они действительно могут заинтересовать или даже, как вы выразились, заинтриговать.

О’Коннел понимал, что Черчиллю важно выяснить, что там, в этих дневниках, написано лично о нем. То есть он уже думает о том, каким предстанет перед послевоенной Европой. И генерал мог бы подтвердить, что у премьера есть основания для серьезных волнений.

Вряд ли Черчиллю было известно, что О’Коннел сумел собрать о нем целое досье, основные материалы которого касались отношений премьера к нынешнему режиму в Германии. Полковник вынужден был заниматься этим, поскольку премьер сам требовал следить за выпадами германцев и предсказывать возможную реакцию общественности на его, Черчилля, заявления. Реакцию, которая последует уже после падения Гитлера.

Так вот, на первой же странице собранных там документов содержится высказывание премьера, которым он щегольнул еще в тридцатые годы. «Можно презирать систему Гитлера и все же восхищаться его патриотическим достижением. Если наша страна будет побеждена, то надеюсь, что у нас тоже найдется столь достойный восхищения вождь, который вновь вселит в нас мужество и вернет нам наше место среди других наций»[42].

Новоиспеченный генерал помнил эту фразу наизусть. Но сколько бы ни повторял ее, всякий раз ловил себя на одной и той же мысли: «А ведь лихо было сказано! Возможно, это единственный случай, когда Черчилль предстал перед миром совершенно искренним в своих мыслях и побуждениях». Впрочем, помнил генерал и еще одно высказывание Черчилля, которое сорвалось у него еще в 1927 году, во время пресс-конференции, которую он проводил во Флоренции. «Именно Италия, – напыщенно говорил он тогда, – дала нам средство против русского яда. Будь я итальянцем, я стал бы фашистом!» И как ему аплодировали тогда итальянские фашисты! Как радовалась его словам вся фашистская «Макарония»! Никто в те годы не удостаивался столь подобострастного цитирования в итальянской прессе, как сэр Черчилль.

Однако оба эти высказывания давно известны, они опубликованы. Так почему же Черчилль так боится своих писем, оказавшихся у Муссолини? Наверное, потому, что в них содержится еще нечто такое, что не знало публикации и что способно будет взорвать общественное мнение послевоенной Англии да и всей Европы. Которая к тому времени на собственной шкуре прочувствует, что такое на самом деле этот итальянско-германский фашизм.

Конечно, в те времена самим фюрером как личностью, его успехами в деле консолидации германской нации и развития Германии восхищался не только Черчилль, но и Сталин, многие другие.

Но Сталину это простится, в худшем случае сталинисты прикажут казнить всякого русского, который осмелится напомнить своим согражданам о дружбе советского вождя с нацистским. При этом каждая новая казнь будет преподноситься как еще одна победа в борьбе с врагами народа, в борьбе за социалистическую демократию. А вот какие бои на политическом фронте предстоит выдержать фанатичному поклоннику фюрера Черчиллю – известно пока что только одному Богу.

Так чего еще, какого компромата, может опасаться человек, умудрившийся в свое время опубликовать в книге нечто подобное? Какие еще страхи способны одолевать его?

– Мне понятны ваши тревоги, – попытался прояснить их отношения генерал. – Можете не сомневаться, что из письменного наследия этих римских придворных писцов мы попытаемся выловить все, что уцелеет после каминов Второй мировой.

– Смотрите, как бы и на этот раз германцы не опередили ваших людей. Тогда уж мне действительно трудно будет объяснить самому себе причины вашей удивительной неповоротливости, полковник… простите, генерал.

Перед уходом гостя О’Коннел все же метнулся в зал, где, проявляя мученическое многотерпение, его ждала виконтесса, и, принося тысячу извинений, все же успел представить премьеру Хелен Роудвайт. И, простив Альберту свое временное забвение, Роудвайт была явно польщена этим.

Однако Черчилль и на сей раз удивил генерала: он умудрился встретить Хелен с такой мрачной задумчивостью и отстраненностью, словно Альберт О’Коннел собирался ввести ее невесткой в его собственный дом.

– Как безбожно давно мы с вами не виделись, виконтесса, – проговорил премьер, давая генералу понять, что давно знаком с Хелен.

– Тем приятнее эта наша неожиданная встреча, – решила было виконтесса, что у премьера все же найдется несколько минут и на светскую беседу в ее присутствии. Однако тот умудрился огорчить ее еще раз.

– Мне описывали вашу красоту, виконтесса. Но оказалось, что моя фантазия попросту не способна была возродить ваш образ, – обронил он так, словно в спешке, уже на лестнице, отдавал последние распоряжения своему дворецкому. – Все остальное, на что моя фантазия все же способна, выскажет вам полковник О’Коннел, мисс, – то ли случайно, то ли умышленно забыл Черчилль употребить новый, генеральский чин хозяина виллы.