Первым по трапу сошел грузный, с бледновато-серым лицом полковник, левая височная часть которого была рассечена глубоким, почти смертельным шрамом.

– Вы начальник заставы? – еще издали обратился он к старшему по званию.

– Так точно. Старший лейтенант Загревский.

– Полковник Удальцов. Направлен штабом пограничного округа.

«Нет, шрам у него старый, – определил про себя Ордаш, присмотревшись к щеке полковника, оказавшегося как бы вполоборота к нему. – То ли в Гражданскую под саблю беляка подставился, то ли в Испании зацепило». И даже ощутил какое-то разочарование, поскольку ожидал увидеть первый шрам войны уже нынешней.

– Я понял так, – кивнул Загревский в сторону «Вайгача», – что вас атаковали немецкие самолеты?

– В чем нетрудно убедиться. Выяснить бы только, откуда они взялись? – с надеждой взглянул он на начальника заставы. – Вам ничего об этом не известно?

– Откуда берутся – не знаю. Однако видеть германский самолет над островом Фактория приходилось. Мыслю, что на одном из островов германцы умудрились создать тайную базу.

– Так, может, на этой вашей Фактории и создали?

– Под носом у погранзаставы? Это уж было бы слишком нагло.

– А нападать на нас за тысячи километров от фронта – не нагло? Однако же решились. Мы шли караваном. Два наших судна ушли на дно, один эсминец получил серьезные повреждения и отстал. Второй тоже, как видите…

– Уже заметили.

– Четверых убитых мы вчера предали морю. Однако на борту находятся трое раненых. Один из них, помощник капитана, тяжелый, боюсь, не довезем. Судовой фельдшер говорит, что нужна операция.

– Мой фельдшер скажет то же самое, – пожал плечами начальник заставы.

– Знаю. Мы связались с Салехардом, попросили перебросить по воздуху сюда, на заставу, хирурга.

– Из Салехарда?! – оживился Ордаш, подавшись в сторону полковника и начальника заставы. – Там есть хороший военный хирург доктор Атаева. Я слышал о ней. Нужно попросить, чтобы прислали именно её.

Полковник исподлобья взглянул на него и проворчал:

– Не по уставу мыслишь, старшина. Не то время, чтобы лекарей выбирать. Тут уж кого пришлют. Лишь бы скальпель в руке держать умел.

Не обратив никакого внимания на стоявших чуть позади начальника заставы младшего лейтенанта и старшины Ящука, он велел Загревскому сразу же провести его на заставу и немедленно построить личный состав.

– О том, что идет война, вы, конечно, и до нашего прибытия знали, – обронил он, поднимаясь вместе с начальником заставы на вершину возвышенности.

– Связи с Большой Землей у нас нет. Вышла из строя рация. Еще раньше – радиоприемник, питания нет.

– Знаю, вышла. Что и есть разгильдяйство безо всякого покаяния, – резко произнес он, преподнося Загревскому слово «разгильдяйство» по слогам и с каким-то циничным отвращением.

– Официально никаких сведений не поступало, товарищ полковник. Однако от командира ледокола «Смелый», который проводил караван, шедший…

– Так вот, ситуация на фронтах крайне тяжелая, – не стал выслушивать его воспоминания и объяснения Удальцов. – Неожиданно тяжелая, и это тоже является разгильдяйством безо всякого покаяния. Но подробнее – перед строем. Транспорт у вас какой-нибудь есть?

– Старенькая полуторка, вышедшая из строя еще в начале зимы. Дорога вон, по серпантину, камнем выложена. Солдатам, правда толкать приходится, чтобы с последнего подъема не сорвалась, но все же. Водитель утверждает, что починить ей можно, да только детали нужны.

– На судне есть военный автомеханик и несколько ящиков запасных деталей. Не про вашу честь везли, понятное дело, тем не менее прикажу, чтобы помог. В вашем распоряжении сутки, чтобы перегрузить дрова, уголь, продовольствие и все прочее, что вам полагается. Через двое суток судно должно взять курс на восток.

– Но обычно оно стояло трое суток.

– Обычно оно приходило в мирное время, – сурово улыбнулся полковник, помня, очевидно, что шрам войны превращает его улыбку, а следовательно, и все лицо, в некое подобие суровой, воинственной маски. – Отсрочить выход может разве что прилет хирурга.

– Вряд ли мы за сутки успеем, особенно если не починим полуторку.

– В этот раз успеете, поскольку запасы урезаны до самых минимальных.

– Это невозможно, товарищ полковник. В этом году старых запасов у нас уже не осталось. – Об охотничьих припасах начальник заставы решил не распространяться, это была его командирская «заначка». – Позвольте напомнить, что в прошлые годы судно приходило в середине июля, поэтому у нас всегда оставались кое-какие припасы на черный день. Но теперь, после месячной задержки…

– Мне известно, когда обычно приходило к вам судно, и когда должен был пришвартоваться у вас «Вайгач». – Голос у полковника был скрипучим, как «голос» полуоторвавшегося от крыши листа старой жести. А еще он был хриплым и хронически простуженным. К тому же говорил Удальцов слегка шепелявя. Старшине даже показалось, что челюсть у него вставная.

– Прошу прощения, конечно, – смутился Загревский, – но сами понимаете…

– Вам не за что извиняться. Вы еще не знаете главного. А главное заключается в том, – полковник на ходу резко повернулся к шедшему чуть позади него старшему лейтенанту и остановился, – что почти весь личный состав заставы уходит на корабле.

Загревский, Ласевич и Ордаш ошарашенно переглянулись, однако никто не произнес ни слова. Так, молча, они и поднялись на равнину прибрежного плато. Дышал полковник тяжело, натужно, как человек, давно отвыкший от подобных нагрузок или же основательно больной.

– Весь личный состав? – только здесь решился уточнить Загревский. – А как же застава? Нам что, вообще приказано бросить заставу?

– Вы невнимательны, старший лейтенант. Я сказал: «почти весь личный состав».

– Понимаю, но как же всё это? – обвел он рукой восставший перед полковником пограничный форт, словно бы и в самом деле не понимал, о чем идет речь. – Как застава? Что с ней будет?

– Опять не по уставу мыслишь, старший лейтенант.

В отличие от полковника, Ордаш прекрасно понимал его. Удальцов представления не имел, сколько сил бойцы заставы вложили в то, чтобы по-настоящему привести её в боевое состояние, превратить в настоящий полярный форт. Причем делалось все это без приказа сверху, исключительно по инициативе начальника заставы. И теперь все это – коту под хвост.

Однако полковнику, уже познавшему, что такое война, огорчения их были непонятны да и неведомы. Даже если бы Ордашу удалось рассказать ему обо всех этих напряженных приготовлениях, он в лучшем случае пожал бы плечами: «Не по уставу мыслишь, старшина». Именно это он и сделал, когда, уже возле ворот форта, обращенных в сторону тундры, произнес:

– Всякие ненужные разговоры с этой минуты отставить. Я привез письменный приказ командования. На заставе остается только один человек[51].

– Только один?! – не в нарушение требования полковника, а как-то само по себе, непроизвольно вырвалось у всех командиров-пограничников, которые расслышали эти слова.

– Что вы переспрашиваете? Какого черта?! Я что, неясно выразился? На заставе остается только один служащий. Старшина заставы. Именно старшина заставы. Как материально ответственное лицо. Ответственное за все, что ему будет вверено и доверено. Все остальные бойцы и командиры поступают в распоряжение командования фронта. Возвращаясь в Архангельск, мы будем снимать значительную часть личного состава каждой заставы. Там – да, значительную часть, а вот вашу, как саму дальнюю и безопасную, приказано на корню. На Большой Земле бойцы всех этих застав, в том числе и ваши, будут сведены в особый, ударный полк НКВД. Подчеркиваю: особый, ударный. Приказ ясен, товарищ старший лейтенант? Я вас спрашиваю!

– Так точно, – упавшим голосом пробормотал командир заставы.

– Что вы там бормочете, Загревский? Разучились реагировать на приказы старших по званию? Давно никому не подчинялись?

– Так точно, товарищ полковник! – словно новобранец на плацу прокричал начальник заставы. – На заставе приказано оставить только старшину. Приказ ясен, разрешите выполнять.

Все свидетели этой сцены – кто вопросительно и сочувственно, а кто и с откровенным любопытством, взглянули на Ордаша. И только теперь Вадим по-настоящему осознал, что речь-то идет о нем. Что это ему предстоит целый год пробыть здесь, на безбожно отдаленной от цивилизованного мира заставе, в полном одиночестве! Дикость, конечно. Оставили хотя бы двоих! О чем они там думают, в своих штабах?!

– Вот теперь вижу, что передо мной стоит боевой офицер, – изощрялся тем временем Удальцов, – а не какой-то частично годный к службе обозник. Или, может, испугались возможности оказаться на фронте?

– Да не в этом дело, товарищ полковник. Я о заставе думаю, ведь столько лет…

– Опять не по уставу мыслишь, старший лейтенант. Да кому она теперь нужна, эта твоя застава?! – поморщился полковник. – Кому она вообще здесь нужна была? Так, для профанации… Ты, конечно, не обижайся, но… А что не трусишь перед отправкой на фронт – верю, – попытался хоть как-то компенсировать свою резкость полковник, уже оказавшись на плацу заставы. – Во всяком случае, хочется верить. Хотя о фронте мечтают или те, кто плохо представляет себе, что это такое, или полные идиоты.

– В суете мирской вы как-то забыли о патриотах, товарищ полковник, – не удержался Ордаш, хотя и понимал, что замечание слишком дерзкое и явно не по чину.

Как раз это: «не по чину», а главное, «не по возрасту», и резануло полковника. Он решительно оглянулся на Вадима, и лицо его вновь озарилось сарказмом какой-то сатанинской улыбки.

– Патриоты, сынок, о фронте не мечтают, иначе они не были бы патриотами. Они мечтают о мире, поэтому очень серьезно готовятся к фронту, чтобы проявить себя там, как подобает настоящему солдату. Об этом вы, командиры всех рангов, и должны говорить своим подчиненным. Это я внятно произнес, старший лейтенант?

– И поучительно, товарищ полковник.

– Согласен, и поучительно. Хотя, чтобы слыть таким поучительным, не обязательно проходить через Гражданскую и финскую, не говоря уже об Испании, как некоторые известные мне неуставные идиоты-мечтатели, тоже в свое время размечтавшиеся, – прокряхтел полковник, явно имея в виду самого себя, теперь уже не очень-то любимого.

– Три войны?! – уважительно удивился Загревский. – Представляю себе.

– Ни черта ты пока что не представляешь, старший лейтенант, поскольку представлять тебе пока еще по уставу не положено.

«Странно, – удивился Вадим, – через три войны прошел, боевой офицер, а с “уставом” своим носится как отъявленный штабист. Впрочем, стоит ли удивляться? Сейчас-то он как раз и прислан сюда кем-то из высоких штабистов, одним из которых и сам является».

– Э, постой! Так ты, очевидно, и есть тот самый старшина заставы? – словно бы уловил Удальцов его размышления, лишь мельком взглянув при этом на стоявшего плечом к плечу с начальником заставы старшину Ящука.

– Так точно, старшина Ордаш.

– Вот тебе, старшина, как ты уже уловил, по-настоящему не повезло. Потому что именно тебе приказано остаться на зимовку. Одному – между тундрой и океаном, на самой границе льдов, миров или границе ледяного безмолвия, как сказал бы по этому поводу то ли Джек Лондон, то ли еще кто-то там из литераторов, которых мне и читать-то было некогда.

– Может быть, удастся оставить хотя бы двоих? – попытался вступиться за Вадима старший лейтенант. – Все-таки полярная зима, ближайшее селение почти за триста километров отсюда.

– За двести, – механически уточнил полковник.

– Стойбища ближайшие тоже довольно далеко располагаются, поскольку грунт в окрестностях горный да каменистый…

Ордаш ожидал, что полковник вновь резко одернет начальника заставы с его «лишними разговорами», но тот лишь сочувственно развел руками.

– Не по уставу мыслишь, старший лейтенант. А потому не понимаешь, что не в моей это власти. Приказано оставить только одного. Он будет обеспечен питанием, боеприпасами и всем прочим, но тоже из расчета – на одного. Ты-то что скажешь на это, старшина? – обратился к Вадиму.

– Раз есть приказ, обязан продержаться, – встал тот по стойке «смирно».

– Вот теперь ты мыслишь по уставу, а значит, правильно. Молодой, крепкий. Зиму обязан продержаться. Один. На фронте сейчас каждый штык – на вес победы. Тем более, штык пограничника, бойца особого полка НКВД. Кстати, чтобы тебе не очень грустилось, старшина Ордаш, сообщу, что, хотя и оставляют тебя здесь как бывшего старшину заставы, но остаешься ты уже как её начальник.

– Это понятно, – неохотно отозвался Вадим.

– Не совсем, потому что не по уставу мыслишь, старших по званию перебивая. Начальником ты остаешься уже в звании лейтенанта, которое тебе присвоено еще два месяца тому назад. Буквально накануне войны. Когда всем уже стало ясно, что в скором времени армии понадобится много молодых, толковых, грамотных офицеров. А главное, офицеров, познавших настоящую службу.

– Служу…

– От-ставить! – резко упредил его полковник. – Выкрикивать все то, что по уставу положено, будешь в строю, когда объявлю об этом, как уставом предписано. Кстати, там и другие повышения в звании оглашены будут. Ординарец сейчас принесет приказы. Он у рации остался, вдруг радист еще какую-то директиву получит? Как раз идет очередной сеанс.

Тем не менее приказа перед строем Загревский ждать не стал. Воспользовавшись тем, что полковник отвернулся, он едва заметно пожал Ордашу руку.

– Вот видишь, – вполголоса проговорил он, – даже мое представление не понадобилось. Жаль, конечно, по-дружески хотел, от души, искренне. Веришь?

– Уверен, что вас тоже повысят. Или уже повысили.

– Считаешь, что капитаном умирать на фронте легче?

– Не легче, но приятнее, если, как говорит полковник, «мыслить по уставу».