Несколько минут они шли молча, сосредоточенно думая каждый о своем. Ветер теперь дул с северо-востока, и пограничники шли под защитой хребта, освещаемые лучами нежаркого арктического солнца. Замшелые камни были влажными и скользкими. За тысячи лет полярные ветры превратили их в кругляши, поэтому всякая попытка ускорить ходьбу приводила лишь к тому, что охотники чаще оступались, то и дело рискуя подвернуть ногу.

– Но я так и не понял, почему шаманы собираются именно здесь, на Фактории? Почему именно здесь устроили свой жертвенник?

– Это вы называете остров Факторией. Тунгусы называют его Камлания, – с буддистским почитанием поклонился он очередному валуну, словно идолу.

Впрочем, присмотревшись, старшина обратил внимание, что камень этот, в очертаниях которого и в самом деле угадывалась фигура стоящего на коленях человека, расположен в кругу других камней, значительно меньших. Причем круг этот явно был рукотворным, и сотворяли его на небольшой площадке, расположенной на перевале, с которого виднелась и поросшая жиденьким кустарником долина, и океанская бухта.

– Ты мне объясни по-человечески, Тунгуса. Это название острова – Камлания… Оно имеет какой-то особый, скрытый смысл?

– Шаманы делают камлания[32]. Остров – наш храм. Я уже говорил, что шаманы делают здесь это, как у вас, славян, говорят?..

– Ритуалы? Хочешь сказать, что шаманы совершают здесь не только охотничьи, но и какие-то свои, особые ритуалы? Не темни, Тунгуса. Кажется мне, что ты не все говоришь.

– Правильна, старшина, шаманские ритуалы. Сюда собирались шаманы со всей Тунгусии, всей, как теперь называют, Эвенкии. Здесь был верховный шамана. Тунгус – всегда самый лучший шамана, – произнес Оркан, гордо вскинув при этом голову. – Шаманы других народов всегда учились у тунгусов, да… Само слово «шаман», а точнее, «саман» – наше, тунгусское. Храм, который мы раньше видели, ну, тот, с черепами, Шаман-Тунгус называется.

– И давно тебе стало известно, что остров этот называют Камланией и что здесь находится языческий храм Шаман-Тунгус? – подозрительно покосился на Оркана старшина, выискивая и не находя взглядом могильник жертвенных черепов.

– Известно, – вежливо, причем с каким-то особым достоинством, кивнул Оркан.

– То есть ты знал, что на острове находится храм верховного шамана, что здесь собираются шаманы со всего Крайнего Севера, и что здесь приносят ритуальные жертвы?! – несказанно удивился Вадим.

– С детства знал, да… Отец многое рассказывал.

– И все эти годы молчал, никому ни разу не проговорившись?!

– Молчал, – все с тем же, казалось, лишь недавно приобретенным достоинством склонил голову ефрейтор.

– Но почему? Это что, великая тайна?

– Великая, старшина. Тайна рода.

– Какого рода, чьего?

– Рода Оркан. Мой дед был верховный шаман, деда отец, деда дед был верховный шаман. Теперь мой отец – вождь рода, вождь тунгусов, однако. Русские об этом не знают, тунгусы знают. И тоже шаман, хотя шаманство у нас запрещено. Отец мой – Барс-Оркан зовется, да…

– Постой, но ведь твоя фамилия Оленев.

– Я тунгус, мы еще называем себя «эвенгами». Русские говорят «эвенки». Однако призывали меня из Якутии, поэтому вначале все так и называли «якутом». Я обижался. Фамилию «Оленев» мне дали, только когда призывали в армию. У меня фамилии не было, да… «Оркан» – стало моим именем, хотя всегда было именем и фамилией. Я не возражал.

– Почему?

– Так было надо. В роду меня называют Олень-Оркан.

Старшина вдруг обратил внимание, что, говоря все это, Тунгуса почти не коверкает слова и в речи его улавливается лишь незначительный акцент.

– Как же ты попал в погранвойска, – передернул подбородком Ордаш, – если в «деле» у тебя записано, что отец шаман?

– Почему записано: «шаман»? Там записано «оленевод». Между якутами и тунгусами-эвенками границ нет. Я кочевал с тунгусским колхозом оленеводов вдоль реки Оленёк. Сначала учился в школе-интернате в Туре, в столице нашей Тунгусии-Эвенкии. Хорошо учился. А затем кочевал. Так надо было. Меня отправили на реку Оленёк, которая вытекает из Тунгусии, да…

– По карте помню, что река Оленёк впадает в Оленёкский залив, туда же, куда впадает несколько рукавов Лены.

– Председателем этого колхоза был мой родственник, который знал, что записывать в моей биографии «отец – шаман» нельзя. Меня могли арестовать вместе с отцом. Он сам посоветовал мне идти в армию и отправил в поселок Саскылах, к своему родственнику, тоже начальнику. Там проверять не стали. Обрадовались: солдаты нужны, а с Крайнего Севера посылать некого. Отец тоже обрадовался, он хотел, чтобы я стал офицером. Настоящим воином. Но это я тебе говорю, старшина. Начальнику заставы Загревскому, младшему лейтенанту Ласевичу, Ящуку и другим – не говорю, да…

– Понятно. На этой заставе у каждого своя тайна.

– Язык специально коверкаешь, чтобы не догадывались, что грамотный?

– В Эвенкии и Якутии так говорят все, когда по-русски говорят, однако. Не знаю, кто придумал тунгусам такой русский язык. Когда волнуюсь, тороплюсь – коверкаю, да…

Увлекшись разговором, Ордаш не заметил, как Тунгуса вновь вывел его к тому шаманскому храму, в котором они побывали еще до «встречи» с полковником. Осторожно ступая, словно бы опасаясь нарушить святость этих мест, старшина обошел всю прикрытую выступами скалы молитвенную площадь, заглянул в пещеру, осмотрел сложенные у её входа черепа животных…

– На таком жертвеннике случаются и человеческие черепа? – спросил он.

– Человеческих нет. Только звери. Тотем. Каждый род происходит от какого-то зверя. Духи зверей помогали шаману, да…

– Помню, ты несколько раз подходил ко мне, уговаривая вместе пойти на остров. Охотиться тоже сюда уходил. Теперь я понимаю, почему ты так рвался на Факторию. Мне-то казалось, что тебе приятно бывать в Нордическом Замке, поплескаться в теплом озере.

– Я тоже буду вождем тунгусов, – неожиданно резко заявил Олень-Оркан. Отец готовил меня. Отец так велел. Хотел, чтобы я учился в Ленинграде, а затем вернулся и стал вождем всех тунгусов и шаманом всех шаманов – эвенков, эвенов, якутов, ненцев, чукчей…

– Поэтому ты решил, что не можешь идти на войну, если вдруг она случится. Человек, убивший другого человека, уже не может стать шаманом – правильно рассуждаю?

Оркан удивленно взглянул на старшину и, пробормотав какое-то заклинание, поднялся со своего молитвенного места.

– Как ты догадался, командир?

– А ведь еще несколько минут назад ты спросил бы: «Как твоя догадалась, камандыра?».

– Так и буду говорить, когда вернемся в факторию, а затем на заставу, да… Шаманом я, однако, быть не хочу.

– Почему?

– Я должен стать вождем. Каждое племя, каждый народ должны иметь своего вождя.

– Не спорю, должны.

– Поэтому я хорошо служу, чтобы стать воином-вождем. Поэтому хорошо учу русский язык, да… И хорошо учил немецкий.

– Ты хотел сказать: «ненецкий»?

– Немецкий, старшина. У меня в Туре был хороший учитель, ссыльный немец. Я квартировал у него в доме. Он каждый день занимался со мной после школы. Мой род платил ему за это олениной, унтами, шубами, да… Это был настоящий учитель, его зовут Рихард Зиген. Дома мы говорили с ним по-немецки.

Услышав это признание, старшина даже присвиснул от удивления. Перед ним вдруг предстал совершенно незнакомый ему человек, не имеющий ничего общего с тем Тунгусой, с которым он еще недавно отправлялся из заставы на Факторию.

– То есть ты хочешь сказать, ефрейтор, что владеешь немецким языком? – тотчас же спросил он Оркана по-немецки.

– Недостаточно свободно, чтобы считать себя германцем, – ответил тот, причем тоже по-немецки. – Но постараюсь овладеть языком настолько, чтобы меня могли принимать за саксонца, – довольно бегло проговорил Оркан в ответ. – Предки Зигена происходили из Нижней Саксонии, поэтому он признался, что говорит с определенным диалектом.

– Ну ты, ефрейтор, удивил меня!

– Жаль.

– Почему жаль?

– До сих пор я старался никого не удивлять. Служит себе некий «тунгуса», ну и пусть служит.

– Думаешь, что тебе как шаману знание немецкого может пригодиться?

Старшина помнил, что Олень-Оркан не стремится стать шаманом, но специально провоцировал на этот разговор, чтобы побольше узнать о нем как о человеке, о его роде Орканов.

– Как шаману – вряд ли.

– Понимаю: шаман – святой человек. Шаман – великий человек. Зверя шаман убить имеет право, человека – нет.

– Зверя шаман тоже редко убивает. Обычно охотники приносят его долю, да… Однако не в этом дело.

– Думаешь, твоя мечта осуществится и ты все-таки станешь шаманом, как твой отец, дед и прадед? Насколько я знаю, шаманство у нас под запретом как идеологически чуждое занятие. И еще скажу тебе, Оленев. Возможно, тебе повезет: войны не случится, и никого убивать не придется. Однако не хотел бы я оказаться в одном окопе с таким вот… шаманом. А если все же оказался бы… Ты уж, эвенка-тунгуса, извини. Как только понял бы, что отказываешься стрелять в врага на поражение, тут же и пристрелил бы. Самолично. По законам военного времени.

На удивление, Оркан воспринял эту его угрозу с абсолютным спокойствием. Мало того, на его тюрко-европеизированном лице вырисовалась презрительная ухмылка. И прошелся он по старшине взглядом, в котором ясно прочитывалось снисходительное пренебрежение азиатского завоевателя.

– Так, на будущее, старшина… Еще раз говорю: я никогда не мечтал стать шаманом. Это отец мой мечтает, чтобы я стал шаманом. Повторяю: я происхожу из рода, который в течение многих веков давал тунгусскому народу не только шаманов, но и вождей. Один из них был полководцем предводителя Сибирского ханства хана Кучума и сам принадлежал к роду Кучума.

– Того самого, войска которого разгромил Ермак?

– Того самого, который со своим войском разгромил отряд наемников Ермака, а самого его убил, – жестко уточнил Оркан. – Хотя согласен: хан Кучум оказался недостойным правителем Сибирского ханства, который не сумел превратить его в великую сибирскую державу.

– Я так понимаю, что историю ты познавал со слов ссыльного германца? – поинтересовался Вадим по-немецки.

– С его слов, да… – по-немецки же подтвердил Оркан. – Но таковой, каковой она была в действительности. И ты никогда не слышал, что я говорю об этом, – перешел Тунгуса на русский. – И никогда не слышал от меня ни слова по-германски.

– Нерушимое слово старшины, Олень-Оркан.

– Время однако, камандыра, – тотчас же прибег Тунгуса к «наречию тубильных нацменов».

– У нас еще есть время, – не хотелось Ордашу прерывать их разговор.

– Возвращаться пора: начальника заставы нервничает мало-мало.

Они встретились взглядами и загадочно, почти заговорщицки ухмыльнулись друг другу.