В течение всей поездки на полевой аэродром, находившийся в двадцати километрах от лагеря, да и потом, уже перед самой посадкой, томясь в ожидании пилотов, которые по каким-то причинам задерживались, охранники так и не произнесли ни слова. В их присутствии Кренц чувствовал себя жертвенным бараном, которого велено торжественно, ритуально доставить до места жертвоприношения. У него и в самом деле время от времени возникало желание бежать из-под их охраны в так манившие его сейчас весенние горы. Даже момент выдался удачный – когда над аэродромом появились два звена союзных бомбардировщиков.
«А ведь на твоем месте Скорцени наверняка воспользовался бы такой возможностью и скрылся, – с презрительным укором молвил себе Кренц, у которого всегда хватало мужества ловить себя на проявлениях нерешительности, а то и откровенной трусости. – Ты и впрямь слишком много знаешь теперь, чтобы начальство позволило тебе оставаться в живых».
Однако насладиться самоистязанием ему не дали. В комнатке для важных персон, в которой он ожидал вызова на летное поле, появился какой-то обер-лейтенант и выдал сразу два сообщения: первое – что летчики уже в самолете и ждут его; второе – что его требуют к телефону из приемной Мюллера.
– Как оказалось, Кальтенбруннер тоже желает видеть вас, Кренц, – без лишних слов сообщил ему адъютант шефа гестапо.
– И что из этого следует?
– А то, что сначала вы все же должны побывать у группенфюрера.
– Естественно.
– Не так уж и естественно, – назидательно обронил адъютант, – если учесть, что из приемной обергруппенфюрера Кальтенбруннера уже дважды интересовались, когда именно вы прибудете в Берлин. Поэтому в ваших интересах, Кренц…
– В этом вы меня уже убедили.
– Даже постараюсь организовать для вас машину, хотя теперь это непросто…
– Буду вспоминать о вас как о благодетеле.
Адъютант что-то проворчал в трубку, а затем негромко произнес:
– Не нужно обладать большой фантазией, Кренц, чтобы предположить, с какой «признательностью» все вы будете вспоминать о бедном адъютанте самого шефа гестапо.
– Не сомневаюсь, что о нас обо всех будут вспоминать с такой же «признательностью», – успокоил его Кренц.
«Интересно, – подумал он, – приставят ли ко мне на берлинском аэродроме точно таких же уголовничков?»
Первое звено вражеских самолетов пронеслось мимо машины, в которой находился Кренц, минут через десять после того, как она поднялась в воздух.
– На Мюнхен пошли! – прокричал на ухо следователю оказавшийся рядом с ним полковник артиллерии. – Причем обратите внимание: в воздухе ни одного нашего самолета, да и зениток тоже не слышно.
– Они встретят англо-американцев на подходе к Мюнхену, – сквозь зубы процедил оберштурмбаннфюрер. – И давайте прекратим эти рассуждения.
Второе вражеское звено проходило значительно ближе к ним, однако их перехватили два германских штурмовика. Но, как и после первой встречи, Кренц почему-то пожалел, что ни один из вражеских самолетов не обстрелял их. Вдруг это нападение завершилось бы вынужденной посадкой где-нибудь в предгорьях Франконского Альба[69]? Но в этот день Кренцу чертовски везло, хотя он все еще не был в этом уверен.
– И какого же характера задушевные разговоры с Канарисом вы там, во Флоссенбюрге, вели в ночь перед казнью? – еще с порога оглушил его своим любопытством Мюллер. – Не отмалчивайтесь, Кренц, не отмалчивайтесь!
– Я готов составить подробный рапорт.
– При чем здесь рапорт, Кренц? Задушевные разговоры с самим адмиралом Канарисом всю ночь напролет, в последние часы и даже минуты перед казнью… Это уже даже не доклад шефу гестапо, а захватывающие мемуары.
«Неужели камера прослушивалась, и “гестаповскому мельнику” успели донести смысл нашей с Канарисом беседы? – мелькнуло в голове Кренца. – Хотя все может быть… Русские и союзники уже под Берлином, а, поди ж ты, служба слежки и доносов продолжает действовать безотказно!»
– По существу, это был еще один допрос, – солгал оберштурмбаннфюрер. – И не в течение всей ночи, а какое-то совершенно непродолжительное время.
– Допрос, говорите, Кренц? А я уж подумал, что вам захотелось побывать в шкуре того несчастного римского монаха, которого в свое время Маленький Грек задушил в камере смертников прямо во время исповеди, чтобы затем бежать из тюрьмы в его одеянии. Только поэтому позволил коменданту лагеря разрешить вам посетить адмирала, – мрачно сыронизировал обер-гестаповец рейха.
– Задушил монаха?! – удивленно переспросил Кренц. – Он действительно задушил некоего монаха и таким образом сумел бежать из римской тюрьмы? Это реальный факт или одна из абверовских баек?
– Вы что, впервые об этом слышите?! – не меньше него удивился Мюллер.
«Так вот почему по телефону Мюллер спросил, не стремился ли я уподобиться пастору или что-то в этом роде!..» – только теперь понял Кренц истинный смысл этой загадочной фразы шефа гестапо.
– Нечто похожее слышать приходилось, но я не связывал это с Канарисом. Очевидно, это происходило очень давно, – уже явно оправдывался оберштурмбаннфюрер. Не знать о таком факте из биографии адмирала было явным его проколом как следователя. – В деле Канариса, которое мне вручили, об этом ничего не говорилось.
– Потому, что в вашем деле содержались материалы, которые компрометировали адмирала, а не те, которые могли свидетельствовать в его пользу.
– Я же, в свою очередь, тоже интересовался только теми событиями, которые в основном были связаны с заговором против фюрера. Ну, еще с передачей сведений о готовящемся наступлении наших войск на Голландию, новейшими связями руководителей абвера с разведками союзников, а также с передачей агентами абвера денег тем евреям, которых сами же они, спасая от истребления, переправляли в Швейцарию. Вам хорошо известно, о ком именно идет речь…[70]
– Понятно, Кренц, понятно, – нетерпеливо, нервно прервал его Мюллер. – История и в самом деле давняя. Но вас-то интересовали подробности участия адмирала в июльском заговоре против фюрера, разве не так?
Подобная реакция шефа гестапо Кренца ничуть не удивила. Как ни странно это выглядело, однако точно так же его прерывали все, с кем Кренц пытался заговорить о «еврейском предательстве Канариса». Хотя было понятно, что еще в то время адмирала следовало арестовать или, по крайней мере, лишить должности начальника абвера, да и саму эту службу тщательно прошерстить.
Однако дело не в этом; выслушав замечание шефа гестапо, Кренц вдруг со всей отчетливостью вспомнил и то, как по-лисьи приближался к нему адмирал во время завершения встречи в камере смертников, и каким хищным было выражение его лица, и как нервно он вытирал о бока кителя свои вспотевшие от волнения руки… Неужели действительно готов был напасть?! Даже несмотря на то, что дверь камеры оставалась приоткрытой, а по ту сторону находился охранник-эсэсовец? Невероятно! Так, может, только присутствие охранника и остановило его? Хотя что ему, приговоренному к повешению, было терять?
– Когда человеку уже известны и приговор, и время казни, то есть терять ему уже нечего, он может позволить себе оставаться откровенным, – окончательно прояснил Кренц причину своего появления в камере адмирала.
– Согласен, может позволить… Но только не Канарис.
– Адмирал и в самом деле был слишком шокирован жестокостью суда и тем фактом, что с ним все же намерены окончательно расправиться.
– А на что он рассчитывал?! – изумился Мюллер. – Нет, действительно, чего он ожидал от нас?
– Судя по всему, надеялся, что ему позволят дожить до капитуляции Германии.
– Ему, бывшему шефу абвера?! – по-лошадиному заржал Мюллер. – Нет, Канарис не мог рассчитывать на это. Только не Канарис! Иначе как он мог в течение многих лет возглавлять лучшую разведку мира?
– Тем не менее адмирал был почти уверен, что фюрер ограничится его заключением в лагерь, и даже питал иллюзии по поводу того, что в руки англо-американцев он попадет уже в тоге одного из руководителей антигитлеровского заговора, эдакого бунтовщика.
– Я всегда считал, что Канариса погубила не его ненависть к рейху, – постучал пальцами по столу Мюллер, – а его исключительная наивность.
«А ведь только что ты был о нем иного мнения!» – заметил про себя Кренц, однако вслух произнес:
– Вы правы, группенфюрер: его иллюзии проскальзывали буквально во всем – в наводящих вопросах, в высказываниях, в оценках ситуации внутри Германии и на фронтах.
Мюллер долго, грузно оставлял свое кресло; затем, словно уставший крестьянин по свежей пахоте, прохаживался по кабинету.
– Все, что вы услышали от Канариса, должно быть изложено в письменном докладе, – наконец произнес он, останавливаясь по ту сторону стола. – Самым подробнейшим образом.
– Но сразу же замечу, что во время этой беседы не проскальзывало ничего такого…
– Самым подробнейшим образом, – прервал его Мюллер. – Мы сами в состоянии решить, что «такого» проскальзывало в его ответах. Тем более, – хитровато ухмыльнулся он, упираясь кулаками в поверхность стола, – что никто не в состоянии проверить правдивость ваших слов, поскольку адмирал уже мертв. Зато, увидев у себя на столе ваш отчет, обергруппенфюрер вспомнит, что теперь у него есть дела поважнее, нежели предсмертные стенания Канариса. И молите Бога, Кренц, – проникся суровостью голос шефа гестапо, – чтобы именно так он и решил.
– Через полчаса отчет будет на вашем столе, группенфюрер.
– Оставите его у адъютанта, – холодно обронил Мюллер. – Уверен, что дополнительных вопросов не возникнет, но на всякий случай подождете в приемной. Сейчас последует мой доклад Гиммлеру. Что касается Кальтенбруннера, то с ним мы поговорим уже после того, как вы составите свой доклад.
Об умении Мюллера так, на всякий случай, томить своих сотрудников в приемной, известно было во всех управлениях РСХА. Как и о том, что нередко шеф гестапо попросту забывал о ждущих и томящихся. Но на сей раз Кренцу пришлось смириться.
– С вашего позволения, господин группенфюрер, я составлю его прямо сейчас, в вашей приемной.
– Вы уже должны были сидеть в приемной и составлять его, Кренц.
Кальтенбруннеру обер-гестаповец действительно принялся звонить сразу же, как только пробежал взглядом отчет Кренца.
– Как мне представляется, обергруппенфюрер, ничего нового из предсмертных откровений адмирала мы с вами не узнаем.
– И не должны были узнать.
Удивленный столь неожиданной реакцией, Мюллер запнулся на полуслове, но затем все же попытался продолжить свой доклад:
– Из отчета оберштурмбаннфюрера Кренца следует, что в тех материалах, которые уже имеются в деле…
– Отчет Кренца уничтожить, – решительно прервал его начальник РСХА.
– Но имеются еще протоколы допросов…
– Я непонятно выразился, Мюллер? Протоколы допросов – тоже уничтожить. Самого Кренца – на ваше усмотрение.
– Принято к сведению, обергруппенфюрер. Материалы будут уничтожены. Кроме тех дневников и прочих записей, которые вы недавно запросили, – рискованно напомнил Кальтенбруннеру шеф гестапо.
– Дневники сожжены еще час назад, – отрубил тот.
– Принято к сведению, обергруппенфюрер, – вежливо произнес Мюллер, не поверив ему.
– Они сожжены, Генрих, – словно бы уловил его сомнения Кальтенбруннер.
– Не смею усомниться в этом, – лукаво заверил его Мюллер, хотя слова его прозвучали так, словно он хотел сказать: «Ох, и сомневаюсь же я!»
– И знайте, – неожиданно окреп и прорезался голос начальника Главного управления имперской безопасности, – что общее мнение руководства таково: Канарис должен уйти из истории рейха вместе со своими заслугами и предательствами, исповедями, дневниками и воспоминаниями. Словно такого адмирала в рейхе никогда и не существовало.
Мюнхен – Берлин – Одесса