Кренц давненько не виделся с Мюллером, в последнее время их общение происходило только по телефону, поэтому с особым вниманием присмотрелся к нему. Нет, ни военные тяготы, ни годы какой-то особой печати на его лицо так и не наложили. Худощавые, скуластые щеки, широкий, слегка выступающий подбородок; узкий, слегка расширяющийся к кончику нос; высокий, с большими неровными залысинами лоб и темные, излучающие иронично-усталый взгляд, глаза…

– И все же позволю себе напомнить, Кренц: ничто так не навевает подозрение, как кристальная чистота подозреваемого.

Несмотря на свое высокое положение и особый статус «неприкосновенного» в государстве, ни во внешности шефа гестапо, ни в его манерах ровным счетом ничего не изменилось. В них по-прежнему не проявлялось ни армейской суровости, ни генеральской амбициозности. Он так и оставался обладателем простаковатого, лишенного какой-либо аристократической утонченности или арийской строгости лица крестьянина, которого только что мобилизовали и обмундировали. Словом, одного из тех лиц, которых во множестве можно наблюдать в строю только что призванных в армию состарившихся резервистов.

– Ничто так не навевает подозрение, как кристальная чистота подозреваемого, – медленно, словно бы смакуя каждое слово, повторил Кренц. – Звучит как изречение древних.

– Как изречение истинных полицейских, профессиональной чертой которых во все времена оставалась крайняя подозрительность.

– Но вы-то вне подозрения, господин группенфюрер!

– Что еще более подозрительно.

– Но уж вы-то вне всякого подозрения! – воскликнул оберштурмбаннфюрер, отказываясь воспринимать логику шефа гестапо.

– У фюрера нет людей, которые были бы вне подозрения. Их попросту не осталось.

– Кроме нас, сотрудников гестапо, – решительно покачал головой Кренц, ощущая, что за словами шефа гестапо скрывается то ли скрытая угроза, то ли мрачное пророчество.

– Как, впрочем, не осталось их и у Сталина, которому фюрер неподражаемо подражает, – не обратил внимания на его опасения Мюллер, причем фразу эту он произнес ворчливо и как бы про себя.

Кренц, конечно, понял, что эти слова не предназначались ему, тем удивительнее было слышать их. Если бы следователь не знал столь хорошо Мюллера, с которым проработал почти двенадцать лет, наверняка заподозрил бы его в провокации. Но дело в том, что шеф гестапо к мелким провокациям никогда не прибегал, во всяком случае по отношению к своим подчиненным.

– Однако для всех нас важно, чтобы вы оставались вне аргументированного… подозрения.

– Мне понятна ваша обеспокоенность, Кренц. Никому не хочется, чтобы последний оплот рейха – освященное богами гестапо – прореживали точно так же, как совсем недавно делали со штабом армии резерва после ареста ее командующего генерал-полковника Фромма. Точно так же жестоко прореживали…

– Мне кажется, что никто и не решился бы поступить с гестапо таким образом, – молвил Кренц, – это просто немыслимо.

Вот только прозвучали его слова настолько неуверенно, что Мюллер не счел нужным отреагировать на них.

– Честно говоря, мне даже не хочется читать эти адмиралописания, – постучал он костяшками пальцев по небольшой стопке тетрадок. – Поэтому прислушаюсь к вашему совету, Кренц, и сразу же передам дневники фюреру. В конце концов, судьбу Канариса обязан решить он и только он. Все остальные будут выступать в роли исполнителей его воли.

– Простите, господин группенфюрер, но прочесть эти дневники все же следует. Фюрер наверняка станет задавать неуместные вопросы и очень скоро обнаружит, что вы их не читали.

– Считаете, что его это огорчит?

– Считаю, что фюреру это покажется подозрительным, – теперь уже явно переигрывал его Кренц. – Он попросту не поверит, что вы удержались от чтения записок врага рейха номер один.

Мюллер уперся локтем в стол и, глядя куда-то в сторону, долго, сосредоточенно разминал пальцами гладко выбритый подбородок.

– Согласен, это покажется подозрительным, – наконец неохотно признал он. – Однако тревожит вас, Кренц, не это.

– Не это, – покорно признал следователь. – Опасаюсь, как бы фюрер не выразил своего неудовольствия.

– Тем, что сразу же не доложили ему о найденных дневниках Канариса? – ухмыльнулся Мюллер.

– Наоборот, группенфюрер, именно тем, что мы их все же нашли.

Их взгляды скрестились, и только теперь шеф гестапо понял, что до сих пор он явно недооценивал Кренца.

– Это уже умовыводы, Кренц, а мы договаривались останавливаться только на фактах.

– Фюреру явно не понравится, что мы извлекли эти записки бывшего шефа абвера на свет Божий, и боюсь, что нам придется считаться с этим, как с самым беспощадным фактом.

– Уж не советуете ли вы уничтожить эти, – Мюллер потряс тетрадками Канариса, – неопровержимые улики?

– Этого я вам, естественно, не советовал. Но обязан сообщить, что о находке пока что известно очень узкому кругу лиц. Оч-чень… узкому.

– Скажите, Кренц, только честно: это вы специально придумали такой ход – с «недовольством фюрера», чтобы, таким образом, спасти Канариса?

– Мне плевать на Канариса, – с медлительной вежливостью проговорил оберштурмбаннфюрер. – И вам, господин Мюллер, это известно так же хорошо, как и адмиралу. Я думал только о том, как бы не навредить вам – а значит, и себе тоже.