– Господин гауптштурмфюрер, он уже доставлен сюда.

– Кто? – удивленно уставился барон фон Штубер на фельдфебеля.

– Ну, он, пленный этот.

Штубер сидел за небольшим письменным столом, в уютной угловой комнате на втором этаже особняка, в который только недавно перебазировался из крепости его отряд «рыцарей рейха», и чувствовал себя при этом довольно неуютно.

После комнатки-кельи в башне крепости, после всего того грубого неуюта средневековой цитадели, к которому он успел приучить себя, находясь в крепости с ранней весны до декабрьских морозов, этот кабинет, как и весь небольшой двухэтажный особняк, вызывал в нем чувство неуверенности и собственной ненужности. Словно его, профессионального военного, вдруг усадили за бухгалтерские книги, всучив вместо армейской карты и пистолета конторские счеты.

– Так кого все-таки доставили, мой фельдфебель? – с ленивой усталостью переспросил Штубер, изображая улыбку на располневшем, с печатью тылового безделия, лице.

– Ну, того, бывшего пленного, схваченного на кладбище, – объяснил Зебольд, но, еще раз встретившись с непонимающим взглядом гауптштурмфюрера, пробормотал: – Извините, я считал, что вам уже сообщили по телефону. Речь идет о пленном, который когда-то соорудил виселицу возле лагеря в Сауличах. К сожалению, забыл его фамилию.

– Хотите сказать, что речь идет о скульпторе Гордаше, Отшельнике?! Его что, схватили?! Где и как это произошло?

– Детали позвольте упустить, скажу лишь, что он поджег виселицу и…

– Поджег виселицу, которую сам же и построил?! – удивился Штубер. – И ведь соорудил он ее мастерски, великолепный, оказывается, плотник.

Теперь уже Зебольд удивленно посмотрел на Штубера. Даже его, давно привыкшего к неординарным причудам гауптштурмфюрера, это замечание заставило запнуться. Он не понимал: шутит Штубер или же поступок Отшельника действительно поражает его.

– Этот вояка поджег виселицу и потом огнем из пулемета не подпускал к ней солдат охранного батальона лагеря. Схватить его удалось уже на кладбище, когда он расстрелял все патроны.

– Не оставив одного для себя? Непростительная оплошность. Впрочем, хорошие мастера всегда оказываются плохими солдатами. Его допросили? Он сказал, где базируются партизаны, кто командир?

– Сейчас Лансберг, по кличке «Магистр», допрашивает его. В подвале. У Магистра он заговорит.

– Тогда еще несколько минут подождем. Свяжитесь с канцелярией лагеря и попросите от моего имени, чтобы они подыскали среди пленных троих плотников. А Магистру скажите, чтобы допрашивал Отшельника вежливо, насколько это, конечно, возможно. Во всяком случае, руки скульптора нам еще понадобятся. Через час, независимо от того, заговорит Отшельник или же будет молчать, везите его в Сауличи. К четырнадцати ноль-ноль я буду там.

– Слушаюсь, господин гауптштурмфюрер. Но если плотники нужны для строительства виселицы, то осмелюсь доложить, что она уже возводится. Об этом распорядился сам начальник управления СД оберштурмбаннфюрер Роттенберг. Трудится целый взвод пленных. Приступили еще на рассвете. Завтра утром там должны казнить троих подпольщиков во главе с руководителем местного подполья.

– Вот как чудесно все складывается. Знаете что, передайте Магистру, пусть прекратит пытки Отшельника. Зная, что он в наших руках, партизаны все равно сменят базу, уйдут на одну из запасных, так что все эти допросы с пристрастием бессмысленны. Хотя бессмысленных пыток в принципе не бывает.

… В Сауличах все выглядело так, как докладывал Вечный Фельдфебель. Сгоревший эшафот был разбросан, а все, что от него осталось, увезено. На его месте более двадцати пленных возводили новый, трудясь над этим несуразно-страшным сооружением, словно рой термитов над своим термитником.

Подвели Отшельника. Длинные, склеенные запекшейся кровью, словно сургучными печатями, волосы его представали совершенно неестественным дополнением к изорванной гимнастерке, которая, казалось, вот-вот готова расползтись, поскольку не в состоянии была охватить могучее тело. В то же время крупное смугловатое лицо Гордаша оставалось сурово безучастным, поэтому кровоподтеки не делали его ни скорбным, ни жалким.

Штубер вспомнил, что начальник лагеря умышленно разрешил Отшельнику не стричься, и даже не допускал, чтобы лагерный парикмахер подстригал его. Очевидно, виделось ему в этом украинце нечто демоническое, которым как раз и можно было объяснить многое из того непонятного, что происходило на этой славянской земле со всеми ими, пришедшими в эти края под знаменами фюрера.

Этот страшный с виду, но довольно смирный по характеру своему богатырь слыл своеобразной достопримечательностью лагеря. Его неизменно выставляли на показ каждому случившемуся в этих краях журналисту; офицеры и солдаты охраны охотно позировали в его обществе, фантазируя при этом по поводу реакции родственников и друзей, которую вызовет снимок, дойдя до далекой Германии.

– Что ж ты так неразумно повел себя, солдат? – подошел к нему Штубер. Он спросил это, дотронувшись пальцами до гимнастерки Отшельника, словно заботливый сержант, желающий привести в порядок обмундирование новобранца.

– Как солдат – я и повел себя, – спокойно ответил Отшельник, глядя ему прямо в глаза.

– А ведь это была прекрасная работа, – кивнул эсэсовец в сторону вновь появившегося помоста. – Редкая. В тебе, и в твоих коллегах-плотниках словно бы возродился талант средневековых германских мастеров-эшафотников, а уж они толк в своем деле знали. Одного не могу понять: как ты, мастер, мог уничтожить творение рук своих? – без пафоса, без ситуационной фальши, руководимый лишь совершенно естественным недоумением, вопрошал Штубер, вращаясь вокруг Отшельника, словно вокруг заморского великана.

– Сжечь его надо было сразу же, – мрачно отвечал Орест. – С опозданием, но, как видишь, сжег.

– Может, не давало покоя, что это твое произведение искусства служит не жизни, а смерти? Так ведь гильотина тоже мало напоминает колыбель младенца, однако же до сих пор носит имя своего создателя, увековечив его для потомков. Правда, под ее ножом сложил голову и сам мастер Гильот, но это уже банальные превратности судьбы. В конце концов, ты тоже мог бы быть повешенным на сооруженной тобой виселице. Мог даже сам попросить меня об этом. Тогда твой «грех мастера», грех, который томил твою душу, был бы искуплен. А виселица осталась бы такой же достопримечательностью этих мест, как и сотворенное твоим дедом и отреставрированное тобой распятие.

Отшельник обреченно молчал. Магистр – невысокого роста, коренастый мужик с открыто-наивным лицом пастора – подступил поближе к нему и вопросительно взглянул на Штубера. Барон сделал вид, что не замечает его, и Магистр отступил. Его всегда неприятно поражала склонность гауптштурмфюрера к философствованию, особенно в тех случаях, когда требовалось всего-навсего спустить с очередного русского шкуру или подвесить его за ноги. Вот почему во время подобных словесных «экзекуций» Магистр смотрел на Штубера с искренним сожалением, не понимая ни смысла его занятия, ни причин, которые понуждают к нему.

– Или, может, меня неверно информировали? Фельдфебель, вы слышите меня?

– Слышу, господин гауптштурмфюрер, – учтиво отозвался Зебольд, с интересом наблюдавший за тем. Как мастеровые копошатся, устанавливая центральный столб виселицы, вытесанной из ствола прекрасной корабельной сосны.

– Может, это все-таки не он поджег свое творение?

– Все там верно: я поджигал, – отозвался Отшельник, и гортанный бас его, по сравнению с тихим, вкрадчивым голосом Штубера, показался громоподобным. – И не танцуй вокруг меня, как юродивый вокруг распятия. Если вы еще не успели соорудить эту свою «вздергивалку», то какого хрена привезли меня сюда?

Стоявший рядом лейтенант из лагерной охраны, который командовал возведением «вздергивалки», понял его и рассмеялся. Но Штубер так взглянул на него, что тот сразу же проглотил свое хихиканье, робко извинился перед эсэсовцем и отошел от греха подальше.

– Кстати, о распятии, – почесал подбородок Штубер. В эту минуту Отшельник и не подозревал, что подсказал ему новую идею казни. – О том самом, которое сооружал наш мастер. Оно сохранилось, а, мой фельдфебель?

– Возле этого распятия он и отстреливался из ручного пулемета. Троих наших убил, еще двоих ранил. Распятие сохранилось, но есть следы от пуль.

– Безбожный ты человек, Отшельник, – покачал головой Штубер, и пленный с удивлением отметил, что немецкий офицер произнес это как-то по-особому искренне. – Завязывать бой возле распятия, поставленного твоим предком и покровительствовавшего твоему роду и твоему селу!

– Очевидно, и на сей раз надеялся на его покровительство, – внес и свою лепту в философствование гауптштурмфюрера Магистр. – Но, как видно, распятие отреклось.

– Не богохульствуйте, Лансберг, – поморщился Штубер, отчаянно качая головой. – Не будем приписывать Господу то, чего не ведаем. Впрочем, вам, Магистр, виднее. Вы ведь, насколько мне помнится, специалист по распятиям, правда, не по скульптурным, а по вполне библейским. Так вот, сегодня вам представится возможность подтвердить эту репутацию. Фельдфебель, переведите лейтенанту, что на висельничный столб решено водрузить крест, для распятия. Чтобы живой кровью мученика освятить и само место, и убиение всех обреченных. Разве это не гениальная мысль?

Произнося эту свою речь и прислушиваясь к тому, как фельдфебель медленно, словно учитель на уроке, объясняет лейтенанту его задачу, Штубер незлобно, но и без оскорбительного сочувствия смотрел на Отшельника. Ему важно было уловить реакцию обреченного. Поэтому-то он и отдал приказ лейтенанту на русском.

– Яволь, – козырнул лейтенант. – Я, правда, понятия не имею, как его сооружать, но русские плотники разберутся.

Вот именно: приучайте, приучайте их сооружать «распятия». Теперь это пригодится им куда больше, нежели умение писать коммунистические здравицы. А может, сам хочешь смастерить крест для «распятия», а, солдат? – обратился он к Отшельнику. – Ты же видишь, что это за мастера! Топорная работа, того и гляди, в самый ответственный момент все рухнет.

– Сволочь ты, эсэс, – потупил глаза Орест и зло сплюнул. Он все понял: теперь его уже не повесят. Этому эсэсовцу показалось, что повесить – наказание слишком мягкое. Но не живьем же его будут распинать!

«Господи, не живьем же!» – вычитал Штубер в его глазах, когда, осознав весь ужас своего положения, Отшельник посмотрел на него с какой-то чисто человеческой надеждой.

В эту минуту гауптштурмфюреру вдруг показалось, что теперь Отшельник готов на все, только бы получить возможность спасти свою жизнь. Например, предложи он Оресту выдать базу партизанского отряда, стать полицаем или собственноручно повесить всех, кто мастерит сейчас виселицу, он, несомненно, воспользовался бы ею. Но ему не хотелось давать этому человеку никакого шанса, никакой надежды. Полное отчаяние, при осознании всего ужаса того, что его ожидает, – вот условие эксперимента, который он сможет потом описать и психологически исследовать, основываясь на данном документальном факте.

Свое появление на украинской земле Штубер отметил сотворением удивительного памятника – замурованным вместе с остатками гарнизона дотом на берегу Днестра, А свой окончательный отъезд отметит сооружением виселицы с распятием. Причем «Христа местного значения» на этом распятии можно время от времени менять, он уже подумал над этим. Да, он хотел поставить Отшельника на черту, за которой уже нет ничего, кроме страха, боли и нравственного падения личности. К своему несчастью, Отшельник до сих пор не впал в прострацию. У него слишком крепкие нервы, чтобы эта «божья благодать» затмила ему разум, чувства и эмоции.

В последнее время Штубер все больше задумывался над тем, что ему стоит заняться не только научными статьями, но и взяться за писательское перо. В конце концов, своим пристрастием к психологическим экспериментам он уже сумел создать столько неординарных жизненных ситуаций, сотворить столько «трагедий личности», смоделировать столько нравственных конфликтов и коллизий, что этого материала вполне хватило бы для создания, по крайней мере, десяти томов приключенческой прозы. Правда, он готовился к другой карьере, с которой может сравниться лишь карьера фюрера. Но кто подскажет ему, где находится та страна, в которой согласны смириться с его появлением в этой роли?

Впрочем, если Германия проиграет войну, – а к этому все идет, – вряд ли найдется и такая страна, в которой он будет цениться и как сочинитель романов о доблестных офицерах СС.

– Тебе никогда не приходилось играть роль монаха-отшельника? Ну, хотя бы в кружке художественной самодеятельности?

Гордаш смотрел на него, как на сумасшедшего. Он не понимал Штубера. Не потому, что наконец-то впал в прострацию. Просто Орест не мог уловить хода мыслей этого офицера. Не мог ни тогда, когда тот заговорил с ним впервые, здесь же, у недостроенной виселицы, ни теперь.

– Какого еще монаха?

– Не играл, значит.

– Может, ты сыграешь? – въедливо поинтересовался Орест. – Я тебя очень быстро и профессионально приколочу к этому кресту.

Штубер задумчиво посмотрел на виселицу, словно прикидывал: «Может, и в самом деле?..», но все-таки безнадежно покачал головой.

– Не получится у меня. Фактурой не вышел. И потом, посуди сам: какой из меня, «палача-эсэсовца», как вы все утверждаете, монах? Да и ты, солдат, в роли режиссера не очень смотришься.

Выпады Отшельника его не раздражали. Проводя свои эксперименты, Штубер вообще редко впадал в раздражение или предавался обидам, это было бы непрофессионально. Чего бы стоили тогда эти эксперименты, и чего бы стоил как «психолог войны» он сам?

– Слушай, чего ты хочешь от меня, мразь в мундире? – угрюмо и тоже почти добродушно поинтересовался Отшельник. – Привез меня сюда, так кончай уже: вешай, распинай, сжигай, только перед этим уберись с глаз!

– Это я к тому, – невозмутимо продолжал Штубер, не затаивая зла на обреченного, – что через два часа тебе придется сыграть роль, которая не доставалась ни одному, даже самому великому, артисту, – роль распинаемого Иисуса Христа. Тебе известно, за что именно он пострадал, и ты не отрицаешь его существования, правда? – И, не дожидаясь ответа, продолжал: – Вот и прекрасно. Даже не представляешь, как тебе будут завидовать. Какой еще артист и на какой такой сцене или перед кинокамерой способен воспроизвести муки Иисуса так натурально, как это предоставляется сегодняшним распятием тебе?

– У тебя тоже неплохо получилось бы.

– Не смею соперничать, и никогда не посмею. Тем более что партер будет занят людьми, которым надлежит восходить на эшафот мимо твоего распятия. Да, не будет оваций, не будет криков «Браво!», и вряд ли тебя станут вызывать на «бис». Но зато своими муками ты будешь благословлять их, вдохновляя на мужественную, достойную смерть. О галерке тоже позаботимся. Там будет несколько тысяч обитателей лагеря. Вопрос упирается только в одно – в качество судного креста. Хотелось бы, чтобы он выполнен был мастерски. Посмотри на этих, с позволения сказать, плотников. Им бы только дрова рубить, а не голгофные кресты ставить.

– Прикажи, чтобы развязали руки, – неожиданно прорычал Отшельник. – Руки скажи, чтоб развязали! Да не бойся, морду бить не буду.

– Желание кого бы то ни было избить меня, всегда связано с определенным риском. А вот то, что ты решился смастерить для себя крест, на котором будешь распят… Такого в библейских сюжетах не встретишь. Смастеришь, поднимешься с ним на эшафот, как на Голгофу, приколотишь к столбу, под петлей… Я чего-то не предусмотрел во всем этом представлении?

– Когда мы развяжем ему руки, он потребует топор, – вмешался Зебольд. – А в прошлый раз он убежал, зарубив часового топором.

– Ну, зарубил. Что было, то было, – артистично вздохнул Штубер. На то и война, так ведь, Отшельник? И не станет он опять бросаться с топором на часовых, поскольку в его репертуаре нечто подобное уже было. Так зачем повторяться? Правда, имена для новоявленного Христа – Орест, Гордаш, Отшельник… – не совсем подходящие. Да только вряд ли за оставшееся время мы сумеем придумать что-нибудь получше. Словом, руки рядовому Гордашу развяжите, выдайте древесину, топор, пилу и гвозди да выделите двух помощников, и пусть трудится.

– …А то ведь и впрямь сварганят. Не то, что висеть, смотреть на него будет стыдно, – погасшим голосом произнес Гордаш, разминая окоченевшие под веревками руки. – Раз вытерпел Христос, значит, и мы вытерпим.

– Оч-чень правильная мысль! – возбужденно поддержал Штубер.

Не ожидая его дальнейших указаний, Орест подошел к пленным, отобрал у одного из них топор и начал осматривать валявшиеся на земле, уже очищенные от веток и коры, стволы деревьев.

– Этот, вот, возьмите, – скомандовал Отшельник мастерам. Отпилите здесь и здесь, – наметил ударами топора, – на основную балку, на стояк пойдет. А из этого сделаем поперечину, чтобы все, как полагается, по-христиански.

– Оставить троих пленных! – скомандовал Штубер.

– Остальных расстрелять? – оживился Вечный Фельдфебель.

– Остальных – в лагерь! Охрану отвести подальше. Всем быть начеку. Ни в коем случае не стрелять!

Едва гауптштурмфюрер произнес эту фразу, как появился унтер-офицер и сказал, что его срочно просят подойти к рации, расположенной в коляске одного из мотоциклов. Как выяснилось, на связи был начальник службы СД.

– Послушайте, Штубер, мне сказали, что вы, вроде бы, еще не казнили этого скульптора с ликом новоявленного Христа? – спросил он.

– Пока что нет. Но готовится целое театральное представление с распятием. Милости прошу в ложу для почетных гостей.

– Что за инквизиторская страсть у вас к подобным представлениям, барон? Нет, чтобы просто поставить человека на краю ямы и расстрелять. Столетиями проверено и надежно.

– Нельзя так примитивно лишать человека жизни. Особенно если речь идет о жизни талантливого мастера. А почему это вас так тревожит, оберштурмбаннфюрер?

– Теперь это уже тревожит не меня, а Кальтенбруннера.

– Кого?! Кальтенбруннера?! Послушайте, Роттенберг…

– Нет, это вы меня послушайте: немедленно отмените казнь и готовьтесь к тому, что этого скульптора, специалиста по распятиям, нужно будет отвезти в Германию, а оттуда – на один очень важный объект, где срочно понадобились скульпторы, умеющие сотворять распятого Христа.

– Но кто там, в Берлине, мог знать?.. – начал было высказывать свое удивление Штубер, однако Роттенберг нетерпеливо прервал его:

– Скорцени, вот кто мог. Вы ведь похвастались ему, что в руки к вам попал редкий экземпляр талантливого скульптора-семинариста небывалой физической силы? Разве не так?

– Был такой грех, – признал Штубер.

– Вот и отмаливайте его вместе со своим Отшельником, или как вы его там называете, – самодовольно произнес Роттенберг. – И не советую портить отношения с Кальтенбруннером, если не хотите оказаться на передовой Восточного фронта.

Как только рация умолкла, Штубер тотчас же подозвал Зебольда и сказал:

– Распятие имитировать до последней стадии.

– Сам Христос позавидует его мукам, – клятвенно пообещал Вечный Фельдфебель.

– Вы опять не поняли меня, Зебольд. Если с головы Отшельника упадет хоть волосок, на завершающей стадии этого спектакля вынужден буду выпускать дублера. Актер вы, конечно, бесталанный, но придется очень постараться.

– А что могло произойти такого, чтобы… понадобился дублер?

– Об этом вам лучше спросить у Кальтенбруннера, мой Вечный Фельдфебель. Мне же приказано доставить Отшельника в Берлин.

– Чтобы показательно распять на кресте посреди Александерплац? – расплылся в улыбке Зебольд.

– Понимаю, что в качестве дублера вам обязательно хочется выступить во время распятия Отшельника у здания рейхсканцелярии или в скверике неподалеку от Главного управления имперской безопасности. Но мой вам совет: будьте чуточку скромнее, Зебольд. Соответствуйте своему таланту и призванию фельдфебеля.

– Вот так всегда: ты подаешь прекрасную идею, а тебе напоминают о том, что ты всего лишь фельдфебель!

– Вечный Фельдфебель, – уточнил Штубер.

– И я должен этим гордиться?

– Вы, мой вечный фельдфебель, – нет, не должны.

– Что-то я не пойму вас, барон.

– Это вами, своим вечным фельдфебелем, должен гордиться наш вермахт.

– Как же неоспоримо вы умеете убеждать, господин гауптштурмфюрер, – иронично признал его правоту Зебольд.

– У каждого свой талант, мой Вечный Фельдфебель. Все, я появлюсь здесь через полтора часа. Распятием руководите вы, мой римский легионер. И помните приказ, касающийся Отшельника.