Шаубу повезло, что в тот самый момент, когда он вырвался из кабинета, начальник личной охраны фюрера Раттенхубер как раз появился там.

– Где вы так долго отсутствовали?! – угрожающе тараща глаза, поинтересовался личный адъютант Гитлера.

– Я не знал, что могу понадобиться фюреру.

– Обязаны были знать, – не стал щадить его Штауб, хотя и не имел права давать ему какие-либо наставления.

– И потом, я отсутствовал недолго.

– Но вы же понимаете, что с того момента, когда вас потребовал к себе фюрер, даже минутное отсутствие превращается в целую вечность откровенного безделия.

– Это вы так считаете?!

– Так считает фюрер!

«А ведь Гитлера одолевает страх! – постигал тем временем тайны фюрерской души и психики фюрера его личный секретарь Мартин Борман. – Он ведет себя, как подстрекатель вдоволь побушевавшей уличной толпы, который понял, что страсти утихли, громилы разбегаются, и получается, что отвечать за все содеянное придется только ему. Впрочем, страшит его, собственно, не то, что отвечать все же придется, а что остальные могут избежать наказания… Признайся, что и ты тоже время от времени ощущаешь нечто подобное! – тут же остепенил себя рейхслейтер. – Поэтому и стараешься держаться поближе к фюреру, Гиммлеру, Герингу… В надежде, что, в конечном итоге, найдется с кем разделить свои прегрешения».

Раттенхубер вошел несмело и остановился почти у самой двери. Однако фюрер взглянул на него с таким безразличием, словно начальник личной охраны топчется там целую вечность, поэтому во взгляде вождя прочитывался вполне естественный вопрос: «Как, вы все еще здесь?! Какого черта?!»

– Как там у нас в бункере, все готово? – вдруг ворвался в поток самоистязаний Бормана неожиданно будничный, а потому особенно коварный голос Гитлера.

– Простите, что вы сказали? – дуэтно переспросили Борман и начальник личной охраны, к которому, собственно, и относился этот вопрос.

– Я сказал, что хочу осмотреть бункер! – Гитлер поднялся и, решительно отсекая друг от друга, теперь уже плечо в плечо стоявших, личного секретаря и адъютанта, направился к двери. – И спрашиваю, готов ли он к тому, чтобы я мог осмотреть его.

– Насколько мне известно, – неуверенно молвил Борман, – он готов.

– Вот в этом мы сейчас и попытаемся убедиться.

Борман и Раттенхубер мельком, воровато переглянулись, однако выразить недоумение ни тот, ни другой не решился.

– Что с ним? – вполголоса спросил Борман у Шауба, который до этого маялся в приемной, у приоткрытой двери и слышал весь их разговор с самого начала.

– Понятия не имею.

Вслед за фюрером и Шаубом они пересекли территорию, отделяющую рейхсканцелярию от входа в подземный бункер, который в связи с усилением налетов англо-американской авиации стали усиленно готовить к приему в свои подземные клетушки высшего руководства рейха, и вновь переглянулись.

– Порой даже фюрера настигают иллюзии неверия и сомнений. Даже фюрера! Мы, его окружение, должны понимать это, – каждое слово Раттенхубер произносил раздельно и как бы само по себе, не связывая и не обуславливая его логикой мысли.

– Это предчувствие, рейхслейтер, – ни секунды не колеблясь, объяснил адъютант.

– Предчувствие чего? – они остановились в нескольких шагах от бункера, этой железобетонной «Валгаллы», и ждали, пока двое эсэсовцев из личной охраны откроют перед фюрером массивную бронированную дверь.

– Не знаю, чего, но знаю, что это не просто предчувствие, а предчувствие фюрера, – поднял вверх указательный палец Шауб. – Нам, земным, этого не дано…

– «Нам, земным»?..

– Да, рейхслейтер.

– Вы становитесь опасным, Раттенхубер.

– Никогда, рейхслейтер, я опасным быть не могу. Опасными могут быть только те, кто ненавидит фюрера и в дни его поражений, и особенно в дни его побед.

– За этими вашими намеками стоят конкретные имена? – насторожился Борман: уж не пытается ли фюрер раскрыть какой-то новый заговор.

– Имена заговорщиков всегда конкретны.

– Чьи же это имена? Что вы тяните, Раттенхубер?

– Вспомните, как повел себя фельдмаршал фон Браухич осенью 1939-го, когда Германия разгромила Польшу и пребывала в расцвете своей военной силы[25].

Борман криво ухмыльнулся.

– Об этой жалкой попытке переворота уже никто не вспоминает, даже фюрер, – разочарованно произнес он, вытирая платочком некстати вспотевшую переносицу – всем известный признак того, что рейхслейтер взволнован.

– К сожалению, не вспоминает. Потому что добрый. Наш фюрер слишком добр – вот что я вам скажу. И многие, очень многие этим пользуются. А что касается Браухича, то жалко, что фюрер не приказал повесить его за ноги на строевом плацу, предварительно построив на нем всех своих фельдмаршалов и генералов. Во имя устрашения!

– Вы всегда были известны своей твердостью, – поспешил заверить его Борман, подумав о том, какую казнь может придумать этот служака, если фюрера все же окончательно сумеют убедить, что он, Мартин, действительно предал его. А мысленно сказал себе: «Вот в ком умирает истинный фюрер-диктатор. И не приведи господь, чтобы когда-нибудь он действительно дорвался до власти!».

– Во всяком случае, я, как никто иной, предан фюреру.

– Именно поэтому – особенно опасны, – вдруг философски обронил Борман, вскидывая подбородок. А решительно опережая бригаденфюрера Раттенхубера в нескольких шагах от входа, давал тем самым понять, что с данной минуты общество начальника личной охраны не представляет для него никакого интереса.

– И все же мы с вами – те немногие, кому фюрер все еще по-прежнему верит, – бросил вдогонку ему начальник личной охраны.

Но даже столь смелое, жертвенное единение с ним Раттенхубера личного секретаря фюрера уже не впечатляло.

«А ведь он и в самом деле становится опасным», – с затаенной местью подумал рейхслейтер, вспоминая о том, как все больше людей вклинивается в жизненное пространство, оставленное историей и судьбой в виде промежутка между ним и фюрером Великогерманского рейха.

– Этот бункер слишком хорошо известен, – сказал он фюреру, когда тот остановился в одном из переходов, у мощной стальной двери, за которой начинался блок верховного командования. – Возможно, нам следует подготовить секретный бункер в «Регенвурмлагере», но в той части, которая прилегает к самому Одеру?

– Одновременно создав мощные оборонные редуты на поверхности лагеря, – дополнил его Гитлер, покачивая головой. И Борман понял, что фюрер давно обдумывает этот план, однако окончательного решения так и не принял. – А почему вы считаете, Борман, что я должен быть там, а не в Альпийской крепости?

– Потому что Альпийской крепости все еще не существует.

– Вы правы, Борман, не существует. Эту оплошность следует немедленно исправлять.

– Но мы уже вряд ли успеем создать ее в том виде, в котором она могла бы соответствовать своему назначению. Там тоже должен быть мощный укрепрайон, но, получив полное преимущество в воздухе, англо-американцы и русские превратят его в сущий ад на Земле. А в «Регенвурмлагере» вы и верховное командование рейха будете оставаться недостигаемыми.

Гитлер задумчиво смотрел на бронированную дверь и при этом дрожащей рукой массажировал свой кадык. В последнее время он делал это все чаще, и Борман так и не смог понять, чем это вызвано: развившейся привычкой или какой-то обострившейся болезнью, на которую фюрер пока что никому не жаловался.

– Видите ли, Борман, – наконец решился вождь открыть дверь и войти в «ситуационный зал», в котором стоял длинный, охваченный двумя рядами стульев, дубовый стол и лежала развернутая карта Европы. А рядом, на переносном деревянном стенде, висела еще и карта мира. Здесь фюрер планировал проводить совещания в те дни, когда Берлин уже будет взят врагом в плотное кольцо блокады. – Вы первый, кто предлагает мне устроить свой бункер в «Регенвурмлагере».

– Предварительно укрепив его и создав гарнизон из нескольких дивизий СС, – поспешил уточнить рейхслейтер, испугавшись своего подозрительного первенства в этом вопросе: вдруг фюрер заподозрит в желании поскорее выманить его из столицы?

– Все остальные предлагают то ли укрыться в хорошо укрепленной «Альпийской крепости», то ли отбыть на одну из секретных баз в Юго-Западной Африке или в Латинской Америке.

* * *

Фюрер приблизился к карте мира и с минуту задумчиво блуждал взглядом по африканскому и американскому континентам, словно прямо сейчас собирался определить место своего будущего изгнания. Вот только сделать это было нелегко. Не существовало страны, в которой Гитлеру были бы теперь рады; еще меньше оставалось стран, правители которых решились бы скрывать его, даже под угрозой агрессии со стороны союзников-победителей. А сколько тысяч людей появилось сейчас во всем мире, готовых даже ценой собственной жизни отомстить ему за погубленных гитлеровцами родственников и соотечественников.

А еще Мартин представил себе, как тягостно сейчас искать такое укромное место на карте мира человеку, который еще вчера чувствовал себя властелином этого самого мира.

«А почему ты с таким сочувствием думаешь только о фюрере? – вдруг осадил себя рейхслейтер и личный секретарь фюрера. – Думаешь, искать станут только его? Тебя, думаешь, пощадят?! А подумал ли ты о том, куда следует бежать и где скрываться тебе самому? Так не пора ли позаботиться об этом?».

– Недавно мне даже подкинули вообще странную, на первый взгляд, идею – затаиться в Антарктиде, на нашей «Базе-211»[26], чтобы уже оттуда заниматься строительством Четвертого рейха.

От Бормана не скрылось, что фюрер произнес «странную, на первый взгляд», а значит, окончательно он ее пока что не отверг.

– Но вы, конечно же, не восприняли эту идею? – как можно мягче спросил он.

– Скажем так: я не хотел бы дожить до того дня, когда мне придется заживо похоронить себя в подземельях Антарктиды.

– Мы не позволим случиться этому, мой фюрер, – уперся в карту Европы широко расставленными руками Борман, будто собирался сгрести ее в охапку и унести, причем не карту, а саму Европу.

– Вы уже позволили случиться тому, что я вынужден искать на карте мира такое глухое место, в котором был бы недосягаем для врагов рейха. Я уже делаю это, а значит, вы позволили довести рейх до такого состояния, когда его фюрер вскоре может превратиться в изгоя собственной нации, изгоя Европы.

– Понимаю, мой фюрер. Но так сложились обстоятельства. В этом, конечно, и моя вина, вина партии, но, прежде всего, здесь просматривается вина нашего армейского командования…

– Будет тебе, Борман! – поморщился фюрер, переходя на «ты». – Кто больше виновен, кто меньше, это уже никого не интересует. Очевидным и существенным остается только то, что Германия проиграла еще одну войну. Причем ту, которую проиграть не должна была, не имела права.

– Это поражение мы, германцы, уже никогда не сможем ни простить себе, ни просто забыть.

Гитлер оторвал взгляд от карты и уничижительно взглянул на своего заместителя по партии.

– Брось ты свою патетику, Борман. Чем скорее мы все забудем об этом поражении, тем скорее сумеем возродить рейх. Мы с тобой политики, а значит, профессиональные игроки, для которых уметь достойно проигрывать куда важнее, чем уметь достойно побеждать. Потому что переживать поражение намного сложнее, а ни один полководец мира поражений не избегал.

– Вы правы, мой фюрер, – сконфуженно подтвердил Борман, беспомощно оглядываясь на застывших по обе стороны от двери Шауба и Раттенхубера.

Но оба эти «рейхсканцелярских евнуха» знали, как опасно быть втянутыми в подобные разговоры, поэтому лица их оставались холодными и безучастными. Все, о чем говорят сейчас Гитлер и Борман, не имело к ним никакого отношения.

– А что касается убежища, то существует множество вариантов и возможностей, – сказал фюрер, и только теперь Борман обратил внимание, что он по-прежнему держит указательный палец левой руки на карте. Подступив чуть ближе, Мартин понял, что местность, в которую он упирался, находилась в альпийской глубинке, где-то на стыке Швейцарии, Германии и Австрии.

– Однако остановиться придется на одном, – напомнил ему заместитель по партии, не в силах скрывать своего раздражения.

– Кое-кто из дипломатов советует мне переправиться в тихую, спокойную, нейтральную Швейцарию, где в одной из горных деревушек, в доме кого-либо из швейцарских германцев, вполне можно подготовить секретный бункер.

– И что вы решили, мой фюрер?

– Ничего я пока что не решил, – фюрер оставил карту в покое и сел во главе стола.

– Что, до сих пор нет ясности даже в отношении страны?

– Это не так просто – смириться с мыслью о том, что тебе, вождю Великогерманского рейха, придется бросать свою армию, бросать страну и спасаться бегством. Скорее всего, я попросту не решусь на такой шаг и предпочту достойно уйти из жизни здесь, на своем посту, как подобает солдату.

– Только не это, мой фюрер! – испуг, с которым Борман произнес эти слова, был почти естественным. – Только не самоубийство! Это недостойно фюрера. Вы должны спастись ради спасения Германии и германцев. Уже сейчас нужно решить, где вы остановитесь, и мы должны готовить для вас специальное убежище.

– Возможно-возможно… – как-то слишком уж легко согласился Гитлер, и сразу же весь обмяк, как человек, растративший все силы и не способный больше сопротивляться судьбе.

– Не будем же откладывать принятие этого решения. Давайте определимся прямо сейчас, хотя бы с названием страны.

– Что это вам так не терпится, Борман? – вдруг насторожился Гитлер.

И счастье Бормана, что он не видел, какими ядовитыми ухмылками озарились лица «рейхсканцелярских евнухов», как назвал однажды Шауба и Раттенхубера адмирал Канарис.

– Вы не так истолковали мои слова, мой фюрер. Я всего лишь…

– Что вы меня постоянно подгоняете с решением о бегстве? – не унимался Гитлер. – Германия еще не проиграла, под моим командованием еще находится мощная армия, а дивизии противника все еще окапываются за сотни километров от Берлина.

– Простите, фюрер, но вы сами затронули этот очень важный государственный вопрос, – попытался было оправдаться Борман и в поисках поддержки оглянулся на личного адъютанта и начальника личной охраны Гитлера.

«Ну что, доигрался?! – вычитал он на лакейских рожах Шауба и Раттенхубера. – Увидим, как ты теперь будешь выкручиваться, партайгеноссе Борман!».

– Затронул я, но провоцируешь все время ты, – глухо, раздраженно ответил фюрер. – И почему ты, Борман, вдруг решил, что решать вопрос о моем послевоенном убежище я обязательно должен с тобой? У меня есть с кем обсуждать подобные вопросы.

– Конечно, такие вопросы следует обсуждать также и с Гиммлером, Герингом, – едва слышно промямлил личный секретарь фюрера.

– Такие вопросы я, прежде всего, предпочитаю обсуждать с теми, от кого может напрямую зависеть их решение. Например, с Кальтенбруннером, Шелленбергом или Скорцени. Поскольку лишь они способны проникать в нужные мне страны и делать то, что не может сделать для меня никто иной.

– Ни одна из этих личностей не вызывает у меня ни малейшего сомнения, – пробубнил Борман, проклиная себя за то, что позволил Гитлеру втянуть его в этот разговор. – Мы, люди узкого круга руководителей рейха, обязаны принимать подобные решения коллегиально. Однако выносить на обсуждение нужно только тот вариант, который уже будет избран нами, наиболее близкими людьми.

– С этим можно было бы и согласиться, – сделанный фюрером глубокий выдох был сродни выдоху самурая, решившего предать себя харакири. – Тем не менее я все же выскажу то, что намеревался высказать. Обстоятельства последних дней складываются так, что, возможно, ты, Борман, будешь последним человеком из моего окружения, который узнает истинную правду о том, где именно я намерен скрываться после войны.

Борман отшатнулся так, словно его только что изо всей силы хлестнули по лицу. Как личный секретарь фюрера и его заместитель по партии он мог ожидать чего угодно, только не этого. Он, Борман, не заслужил такого оскорбления. И он – не тот человек, которого можно оскорблять подобным образом. Никому не позволено, никому, даже фюреру. «А тем более – фюреру», – уточнил для себя Борман, вспомнив, как много он сделал для того, чтобы заурядный господин Шикльгрубер, он же Гитлер, в конце концов превратился в настоящего фюрера.

Он прекрасно понимал, что после всего сказанного фюрером ни минуты не может больше оставаться рядом с ним. Но прежде чем, сохраняя достоинство, выйти из ситуационного блока, Мартин с ужасом подумал, что ведь теперь ему вновь придется увидеть лакейское ликование на рожах «рейхсканцелярских евнухов».

– Я буду в бункере, мой фюрер, – как можно вежливее произнес он, наступив на горло своей гордыне. – Если понадоблюсь, ваши адъютанты знают, где найти меня.