Штурмбанфюрер и в самом деле слегка занервничал. Он уже заказал еду и выпивку на двоих и теперь, сидя в полузакрытой кабинке, полусонно обозревал стены ресторана, окаймленные толстыми дубовыми балками и увешанные декоративным старинным оружием.

После многих дней, проведенных в унылых стенах подземелья, этот ресторан, в котором находилось всего пятеро офицеров да скучали невостребованные жрицы любви, казался ему пределом цивилизованности, и в принципе он готов был провести здесь хоть весь остаток своих дней. Однако Скорцени и лжефюрер задержались на несколько дней и не исключено, что уже сегодня Штуберу придется принимать самое непосредственное участие в этом представлении.

До сих пор Отто старался не отвлекать его от учений и антипартизанской операции. Но вчера, поздно вечером, докладывая начальнику диверсионной службы Главного управления имперской службы безопасности Скорцени о ходе ликвидации польско-русского диверсионного отряда, Штубер неожиданно почувствовал, что лжефюрер явно подутомил обер-диверсанта. Уже сегодня утром он готов был переложить всю ответственность «инспекционной поездки фюрера» на Штубера и коменданта лагеря, но то ли опасался, что без него Зомбарт окончательно выйдет из-под контроля и наломает дров, то ли считал, что его отъезд из «СС-Франконии» покажется бригаденфюреру СС фон Риттеру слишком уж подозрительным…

Комендант и так стал с очевидной прохладцей воспринимать не только замечания фюрера, но даже его прямые указания. В какие-то моменты Скорцени казалось, что фон Риттер разглядел в фюрере это его «лже», но только из уважения к обер-диверсанту рейха, личному агенту фюрера по особо важным поручениям, как определил его статус сам Гитлер, включился в навязанную ему игру. Понимая при этом, что разоблачение Зомбарта может иметь самые нежелательные отзывы в подразделениях дивизии СС «Мертвая голова», а значит, и самые нежелательные последствия для его карьеры.

Иное дело, что участие в этом спектакле он принимал неохотно. Возможно, подстраховывался: вдруг тот, настоящий фюрер, взбунтуется и тогда встанет вопрос: а почему он, комендант особо секретного лагеря СС, позволил так дурачить себя?

Единственной гарантией в таком случае оставалась разве что неприкосновенность Скорцени. Уж против него-то пойти Гитлер вряд ли решится. Не зря обитатели рейхсканцелярии давно заметили, что «человека со шрамами» фюрер откровенно побаивается. Поэтому, всячески используя обер-диверсанта рейха, старается и в чине его не очень-то возвышать, и вообще держать подальше от себя. Хотя всем был еще памятен тот факт, что июльский путч против фюрера подавил именно Скорцени, само появление которого в штабе армии резерва, в логове, привело заговорщиков в ужас.

Вилли взглянул на часы. Он сидит здесь уже около получаса, но оказалось, что Софи опаздывает всего на десять минут. Он прибыл чуть пораньше, поскольку планировал еще до обеда вернуться в «Регенвурмлагерь», а дожидаться Жерницки за рулем «опеля» не хотелось.

Свое последнее свидание с этой прекрасной женщиной барон тоже провел в офицерском ресторане, только действие происходило в Одессе, почти на самом берегу моря. Помнится, тогда она тоже опаздывала, поскольку пришлось выдержать натиск румынского патруля, из «объятий» которого ее вырвало только знание румынского языка. Самовольничать с женщинами, владеющими языком их родины, румынские офицеры обычно опасались. Теперь же встреча с Софи в ресторане неподалеку от Одера воспринималась Штубером как некий экскурс в прошлое.

Когда она появилась – уже без верхней одежды, стройная, коротко стриженная и в старательно подогнанном френче, – располневшие ресторанные женщины, только что призывно поглядывавшие на одиноко томившегося офицера, нервно вцепились руками в столешницу и провели ее испепеляющим взглядом. От реплик они воздержались только потому, что Софи была в армейском обмундировании. Обедавших за дальним столиком офицеров-танкистов это вряд ли удержало бы, но они были так удивлены появлением в «офицерском монастыре», как называли в городке отель «Старый рыцарь», столь прелестной «офицерши», что на какое-то время растеряли все свои комплименты и остроты.

– Вольно, штурмбанфюрер, вольно, – едва слышно промурлыкала Софи, как только приблизилась к «келье» Штубера. Подхватившись при ее появлении, Вилли так и не вышел навстречу, но сам не заметил, как инстинктивно вытянулся по стойке смирно. – До чина полковника я пока что не дослужилась.

Она села вовсе не на тот стул, который был предложен бароном, и тут же предложила ему сесть, если он не желает быть вызванным на дуэль кем-то из разгорячившихся танкистов.

– В какой – то момент я поймал себя на том, что жду вас с августа сорок второго, все еще сидя в том одесском ресторане у моря, – пощелкал он пальцами, пытаясь вспомнить его название.

– Ресторан назывался «Аркадией», но признайтесь, барон, что сейчас вы пытаетесь заговаривать мне зубы, – мягко наложила Софи освобожденные от перчатки пальцы на руку Вилли. – И название ресторана вы умудрились забыть, и разыскать меня так и не попытались, обманув и покинув бедную девушку прямо посреди войны.

– С огорчением признаю, что вы прекрасно обошлись без меня. – Когда Вилли целовал ей руку, Софи чувствовала, что только условности заведения, в котором они находятся, да присутствие посторонних глаз мешают барону наброситься на оказавшуюся рядом с ним женщину. – Почему в летной форме? Приписаны к люфтваффе?

– Герингу очень хочется, чтобы меня приписали прямо к нему, – мило улыбнулась Софи. – Причем персонально и навечно. По-моему, повторяет ту же ошибку, что и адмирал Канарис. Не говоря уже о Гиммлере, – деликатно обрисовала она новый круг своего общения.

– Последние сведения о вас приходили из Бухареста.

– Пока вы, мой незабвенный барон, развлекались на Подолии с местными грудастыми красавицами, я успела закончить две разведывательно-диверсионные школы. Одну из них уже в Германии. Это я к тому, чтобы мы больше не возвращались к моей биографии. Да оставьте в покое мою руку, вы целуете ее в четвертый раз. И ногу тоже терзать не пытайтесь.

К широко отставленной ножке ее Штубер даже не потянулся, однако Софи уже откровенно провоцировала его, заявив, что даже если бы он и догадался заказать номер в отеле, все равно не решилась бы подняться туда вместе с ним, помня о ревнивце-полковнике Ведлинге, который дружит с хозяином «Старого рыцаря».

– Но ведь в «СС-Франконии у вас есть свой отсек, кубрик или как он там называется? Разве не так? – прозрачно намекнула барону, внимательно рассматривая на свету содержимое своего бокала.

– Естественно. Правда, возникают некоторые трудности…

– Только не твердите мне о каком-то особом режиме секретности. На днях вы запустили туда целый табун кобылиц из лебенсборна Эльзы Аленберн. Не станете же вы утверждать, что ради сохранения секретности все они будут заживо замурованы в склепах «СС-Франконии»?

Брови Штубера уважительно поползли к шлему из черных, уже кое-где подернутых сединой волос. Он-то был убежден, что прибытие в подземелья группы лебенсборянок сопровождалось грифом имперской секретности.

– Что-то я не припоминаю, чтобы раньше Геринг проявлял интерес к подземельям «СС-Франконии».

– К подземельям, которые могут стать прекрасными тайниками для множества его полотен и прочих ценностей, – уточнила Софи. – Если, конечно, тайники эти соответствующим образом обустроить и замаскировать?

– Почему не в Альпах, которые при любом исходе войны останутся германскими?

– И где их усиленно будут искать. А кто их станет искать в подземельях, отошедших к Польше? Тем более что поляки, скорее всего, побыстрее замуруют их, обнесут входы колючей проволокой и постараются забыть о «фашистском прошлом исконно польского края», – размышляла Софи, отчаянно расправляясь с отбивной.

– И давно вы пришли к такому выводу?

– Не льстите мне, барон. Это вывод не мой, а аналитического отдела военной контрразведки, ранее принадлежавшего абверу, а теперь подчиняющегося лично Кальтенбруннеру. Кстати, к такому же выводу пришли и «сионские мудрецы» из Института Геринга[49], как бы скептически ни относились к этому учреждению воспитанники опального ныне адмирала.

На самом деле все эти выводы зарождались в возбужденном воображении самой Софи. Но излагала их обер-лейтенант с таким апломбом, что усомниться в их достоверности и происхождении было почти невозможно. Да и потом, не станет же Штубер проверять каждую ее ссылку на высших иерархов рейха, чьи слова и действия никакой проверке не подлежат.

– Вообще-то рейхсмаршал поручил эту подземную «разведку боем» полковнику Ведлингу, но тот, как всегда, предпочел спихнуть свое задание на меня. Ленивец – он и есть ленивец, – с улыбкой извлекла из внутреннего кармашка и выложила перед Штубером письмо нерадивого полковника на имя коменданта «Регенвурмлагеря» с просьбой пропустить «особого и личного представителя Геринга» в подземелья, обеспечив его при этом опытным сопровождающим.

– Сколько дней вы намерены провести в «СС-Франконии», обер-лейтенант?

– Три ночи, барон, – зазывно улыбнулась Софи. – Представляете: целых три ночи! И если я решилась уточнить, что все они будут вашими, то лишь потому, что меня интересует еще один мужчина.

– Скульптор Орест Гордаш.

– Я была вне себя от радости, когда он обнаружился. Причем не только я, но и Геринг, сразу же обративший внимание на его «Подольскую Деву Марию». Помнится, я знакомила вас с одним из вариантов этого творения. Теперь он страстно желает видеть в своем собрании как минимум пять работ этого иконописца. И уж поверьте, Гиммлер не простит мне, узнав, что я осчастливила полотнами Ореста только Геринга. Кстати, вы хоть создаете ему условия для работы над иконами?

– В подземелье он занят только сотворением каменных «Распятий».

– Но ведь прежде всего он иконописец.

– Вместе со своими подмастерьями он уже изготовил несколько таких изваяний, украшающих некоторые из подземных выработок, – пожал плечами Штубер. – Я всего лишь поддержал, скорее, даже приспособился к идее, которой загорелся бывший комендант лагеря штандартенфюрер Овербек.

– Но зачем вам столько каменных изваяний в этих подземельях, Штубер? Считаете, что, войдя в них, русские политруки способны будут оценить ваши с Орестом старания? Вы неумно, почти преступно используете талант выдающегося иконописца – вот что я вынуждена заявить вам, досточтимый барон. Мало того, я вынуждена буду информировать об этом Геринга и Гиммлера, которые, стоя перед всяким новым полотном, сразу же прицениваются к послевоенному извлечению валюты.

– Они что, в самом деле настолько серьезно относятся к коллекционированию произведений искусства?! – искренне удивился Штубер.

Перебрасываемый из одного участка фронта на другой, занятый в десятках диверсионно-разведывательных авантюр, он и понятия не имел о том, какие приготовления к послевоенному бытию ведутся сейчас на вилле Геринга «Каринхалле»; какая лихорадка царит на виллах и во всевозможных тайных галереях многих других вождей, генералов и прочего командно-делового люда Третьего рейха. Как округляются цифры на счетах этих проныр в швейцарских, испанских, аргентинских, парагвайских и других зарубежных банков.

– А вы наивно полагали, барон, что эти имперские мужи заняты были исключительно проблемами обороны рейха? Они уже давно смирились с его неминуемым поражением и теперь пытаются превратить крах империи в свое и потомков своих послевоенное процветание.

И не позволяя барону опомниться, Софи ввела штурмбанфюрера в курс всех тех усилий, которые уже предприняты были ею по сотворению европейского имени живописца Ореста; поведала о том, как его работы воспринимают специалисты Дрезденской картинной галереи, Лувра, нескольких итальянских и венских музеев и картинных галерей.

– Что вы предлагаете, Софи? – саркастически улыбнулся барон. – Создать для него в лагере иконописную мастерскую?

– Почему в лагере? – не восприняла иронии его вопроса Жерницки.

– А то, что мастерскую создать необходимо, сомнений у вас не вызывает?

– Иначе как мы потом объясним миру, что, получив в свое распоряжение судьбу и талант гениального иконописца и скульптора, умудрились столь бездарно распорядиться ими?

По тому, сколь нервно барон начал разливать остатки вина и как задумчиво, забыв о тосте, опустошал свой бокал, Софи поняла, что зерна сомнений в душе его уже начинают пробиваться первыми ростками. Рядом со столиком появился кельнер, ожидавший, что штурмбанфюрер прибегнет к новому заказу, но Вилли так рявкнул на него, что тот испуганно попятился из кабины.

– Предположим, вы меня убедили, обер-лейтенант Жерницки.

– Почему «предположим»? Убедила, и все тут.

– И каковым же видится наше дальнейшее сотрудничество с этим лагерным гением?

– Даже не догадываетесь, что только что вы подсказали название первой послевоенной выставки художника и скульптора Ореста. Причем не только выставки, с которой можно объездить все столицы Европы, но и книги о его творчестве. Возможно, с какими-то вариациями, скажем, «Восхождение лагерного гения» или «Сто лагерных работ гения». Смущает, правда, фамилия его лагерного тюремщика. Кто-кто стал лагерным душителем этого таланта?! Ах, барон Вилли фон Штубер?! Какой позор! Какое пятно на репутации всего рыцарского рода Штуберов! Впрочем, а чего еще можно было ожидать от эсэсовца Штубера?!

Произнося последнюю фразу, Софи уже видела, как одной рукой барон конвульсивно сжимал ножку бокала, а другой – массивную, под старину сработанную вилку.

– Не забывайтесь, Жерницки, – пробормотал он по-немецки. До сих пор они общались на русском. – Я этого не терплю.

Софи спокойно дожевала последний кусок отбивной, аккуратно уложила на тарелку свои нож и вилку и, запивая мясо терпковатым красным вином, спокойно продолжила:

– Вот я и говорю, барон: почему бы нам с пользой для дела не использовать часть вашего родового замка «Штубербурга»? Поместив в один из флигелей спасенного от лагеря художника Ореста, – станут утверждать со временем исследователи творчества этого мастера, – барон фон Штубер не только спас ему жизнь, но и создал все условия для творчества: закупил достаточно полотна и красок, снабдил литературой с репродукциями старинных икон и скульптур, позаботился о мраморных заготовках и скульпторских инструментах. Да к тому же приставил к Оресту искусствоведа, советника, телохранителя и просто заботливую женщину. И все это – в облике некоей Софи Жерницки, уже известной к тому времени в европейских искусствоведческих кругах.

Вилли оставил в покое вилку и бокал, откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, с минуту пребывал в полусонной, романтической неге.

– Вам известно даже о родовом замке Штуберов?

– Почему вы так недооцениваете меня, барон? – вежливо возмутилась Софи, выкладывая из дамской сумочки фотографию, на которой отец Вилли, в парадном мундире отставного генерала, был изображен прислонившимся плечом, голова к голове, к обер-лейтенанту Софи Жерницки.

Двое веселых, почти счастливых людей – под зеленой кроной яблони, когда-то давно посаженной самим Вилли.

– Опасная вы женщина, Софи, – покачал головой Штубер, не в силах оторвать взгляда от фотографии.

– Коварная – так будет точнее. А еще вы хотели признать, что в общем-то мы друг друга стоим. К сожалению, – с трудом изъяла снимок из конвульсивно сжатых пальцев барона, – отец понятия не имел, где вы находитесь и где вас стоит искать. Вы настолько обленились, барон, что даже не находите нужным уведомлять отца о том, что все еще живы. Кстати, чтобы убедить его в вашем существовании, мне пришлось придумывать байку о том, что мы с вами виделись за три дня до моего случайного – исключительно по делам службы – появления в окрестностях «Штубербурга».

– И как отец воспринял вас?

– Сначала настороженно. Затем, как видите, растаял, о внуках размечтался, не забывая при этом флиртовать со мной. Нет-нет, сугубо по-стариковски.

– Сколько же времени вы провели в замке?

– С трудом вырвалась в конце четвертых суток, вызвав этим у барона фон Штубера-старшего искреннюю обиду. Почти весь мой краткосрочный, поощрительный армейский отпуск прошел в этом вот прелестном весеннем саду, – постучала ноготком по снимку, – наш разлюбезный Вилли. Но при этом отец дал слово генерала, что не станет сообщать вам о моем визите. Только что я убедилась, что слово свое генерал держать умеет.

– Мы всего лишь один раз обменялись короткими письмами, считая их проявлением излишнего сентиментализма. Еще дважды я передавал приветы через сослуживцев. Кстати, что касается писем и прочих знаков внимания, то позволю себе заметить, что в этом смысле ваш любимчик-генерал еще ленивее и грубее меня.

– Считайте, что оправдались, – с сугубо женской подковыркой успокоила его Софи. И они одновременно взглянули на часы.

– Вы накормили моих мотоциклистов? – спросил Вилли официанта, доставая кошелек.

– В зале для денщиков, – вежливо склонил тот голову, плотоядно, исподлобья пройдясь взглядом по фигуре Софи. И только теперь, на всплеске ревности, Штубер понял, как ему хочется поскорее раздеть эту женщину, как он истосковался по женской ласке.