К своему удивлению, он еще издали увидел, что Гитлер бродит у блока, который занимала его партийная канцелярия. Предчувствует? Очевидно. Что-что, а предчувствие у него просто дьявольское. Интересно, знают ли в Кремле, что фюрер рассматривает Сталина как одного из своих возможных наместников в России? Наверняка эта информация позабавила бы не только вождя мирового пролетариата.

– Мне пришли в голову кое-какие мысли, – несмело как-то проговорил Гитлер. Рейхслейтер не раз замечал, что в его присутствии на Гитлера время от времени ниспадала пелена труднообъяснимой стеснительности. – Неплохо было бы записать их.

– Относительно положения на Восточном фронте?

– Нет, Мартин. Скорее это следует отнести к одному из разделов моих мемуаров[75].

– Вы слишком редко обращаетесь к ним, мой фюрер, – отлегло у Бормана от сердца. – В то время, как я всегда готов прийти вам на помощь. У меня сохранилось немало записей, которые я вел еще во времена наших застолий в «Вервольфе». Достаточно интересных подробностей хранится в блокнотах Генри Пикера[76]. Там отражены не просто факты, принадлежащие истории, но и события, эту историю творящие…

– Ты, Борман, как всегда, побаиваешься, что тебе не найдется должного места в истории, – иронично заметил Гитлер. – Поэтому всячески провоцируешь меня на создание еще одной «Библии национал-социализма». Не волнуйся, обещаю упоминать тебя на каждой странице.

– Борман умеет ценить шутки, мой фюрер, – невозмутимо парировал рейхслейтер. – Как никто иной.

– Знаю. Но дело не в шутках. Я действительно очень редко обращаюсь теперь к мемуарам. Тогда, в сорок втором, все выглядело по-иному. Наша ставка находилась на Буге, а фронт – на Волге. То, что происходило тогда в России, в самом деле достойно было пера летописца. Да и мы с тобой выглядели попрестижнее.

– Пера летописца достойно все, что совершается в ставке, все, что направлено на укрепление рейха.

Обычно после подобного верноподданнического заклинания фюрер посматривал на Бормана с плохо завуалированной признательностью. Но сейчас он почему-то отшатнулся от него и, еще ниже склонив голову, – после покушения признаки старческого бессилия начали проявляться у него слишком бурно – направился к отведенному рейхслейтеру и его канцелярии бараку.

– Пошли, поработаем, мой секретарь. Есть мысли, которые решаюсь доверять только твоему перу и которые приобретают особую остроту только в твоем присутствии.

– Борман всегда ценил это, мой фюрер.

«Писать мемуары одному фюреру – германскому – и при этом размышлять над посланием другому – советскому – такое удается далеко не всякому политику», – подумал рейхслейтер, вспомнив о том, как многообещающе выглядели начавшиеся в апреле 1943 года тайные переговоры с представителями Сталина о сепаратном мире.

После Сталинградской битвы русские предложили фюреру вернуться к границам, существовавшим до 22 июня 1941 года. Этот ошеломляющий политический шаг «вождя мирового пролетариата» воспринимался тогда по-разному. Одни склонны были истолковывать его как снисхождение победителя, другие – как трусость полководца, понявшего, что сил для еще нескольких подобных сражений у него попросту не хватит. Лично он понимал эту попытку Сталина как жест примирения естественного союзника.

Знает ли Сталин о том, что именно он, Борман, приложил тогда немало усилий, чтобы склонить фюрера к согласию на столь почетный дипломатический переход к миру? Или хотя бы к переговорам о мире. Вряд ли. Хотя русскому дипломату Астахову, бывшему временному поверенному СССР в Германии, вступившему тогда в довольно осторожные контакты по этому вопросу с германским посольством в Швеции, вроде бы намекали на персональный расклад сторонников и противников примирения.

Возможно, Гитлер и согласился бы пусть не на мир ценой отхода к довоенным границам, то хотя бы на значительные территориальные уступки России, если бы не амбициозное упрямство министра иностранных дел фон Риббентропа, который к тому времени все еще пользовался непозволительно большим авторитетом у фюрера.

«Если разобраться, – подытожил Борман, входя в свой кабинет, чтобы записать бессмертные откровения Адольфа Шикльгрубера, – у тебя столько заслуг и перед Сталиным, и перед будущей послевоенной Германией, что ни у кого не должно возникать сомнений относительно твоей кандидатуры на пост президента рейха. Или хотя бы премьер-министра. Весь вопрос в том, как поудачнее преподнести эти заслуги и вчерашним друзьям, и нынешним врагам».

– С чего начнем, мой фюрер?

– С клятвы, Борман. Что ни один человек не узнает о том, что ты сейчас услышишь, пока не прочтет об этом в книге.

– Никто, кроме разве что… Сталина, – напропалую отшутился личный секретарь фюрера.

– Сталина? Почему ты так сказал, Борман? Почему ты упомянул его? – встревоженно вцепился Гитлер в рукав Борману. Рейхслейтеру уже давно знаком был этот вульгарно-уличный порыв вождя.

– То, что вы собираетесь продиктовать, очевидно, касается фюрера большевиков?

Вместо того, чтобы сразу ответить «да» или «нет», Гитлер почему-то остановился и, глядя себе под ноги, долго и упрямо молчал, думая о чем-то, возможно, совершенно далеком от того, что интересовало его собеседника.

– Как считаешь, Мартин, он, Сталин… тоже пишет мемуары?

– Таких данных у меня нет.

– Почему? – уставился на рейхслейтера фюрер водянисто-белесыми глазами.

«Опасается, как бы в воспоминаниях Кровавого Кобы не появилось чего-нибудь такого, что могло бы компрометировать его перед Историей? Но что “такого” может появиться в них?»

– Надо бы поинтересоваться у наших абверовцев. Раньше ведь это вас не занимало, мой фюрер.

– Пишет, – саркастически улыбнулся Гитлер. – Еще бы!..

– Вряд ли. За мемуары обычно садятся побежденные. Победители с ними не торопятся. Пока мы будем наслаждаться воспоминаниями о былых победах, они будут царствовать на лаврах побед нынешних. Что им вспоминать? Былые поражения?

– Иногда я жалею, что избрал секретарем именно тебя, Борман. Это был мой не самый удачный выбор, – бросил в сердцах фюрер и, резко повернувшись спиной к Мартину, зашагал к своему бункеру.

«Одного фюрера ты уже разочаровал, Борман, – молвил себе рейхслейтер, никакого особого разочарования при этом не ощущая».