Уже близился рассвет, а «Горная долина» по-прежнему содрогалась под раскатами грома, погибельно вспыхивала фиолетовыми факелами молний и отдавалась потокам ночного ливня. Генерал лежал, всматриваясь в окно обожженными темнотой глазами, и настороженно прислушивался к каждому удару стихии.

Мысленно он находился сейчас в иной ночи, иной стране, ином мире. Ночь, которую он переживал, осталась в сорок первом. Это была ночь, навсегда вошедшая в его сознание и его судьбу как «ночь беседы со Сталиным».

Власов не мог бы со спокойной совестью утверждать, что ненавидит Сталина. Та ненависть, с которой он воспринимал существующий в стране режим, не переносилась напрямую на личность человека, правившего сейчас в России. Крайний эгоизм и азиатская беспощадность «вождя мирового пролетариата» была лишь частью всеобщей пролетарской дикости, давно воцарившейся на просторах империи. Дикости, зародившейся под крыльями царского орла и странным образом возведенной в абсолют лютыми врагами царизма – коммунистами.

Генерал взглянул на освещенное синеватой лавиной молнии окно и потянулся за новой сигаретой. Как и всякому фронтовику, грозовые ночи напоминали Андрею Власову ночи передовой. Однако здесь, в тылу – в германском тылу! – раскаты грома и зарева молний пронизывали его жизнь значительно глубже и расщепляли куда основательнее, чем там, во фронтовых командных блиндажах.

За сутки до встречи в Кремле он был доставлен в Москву самолетом. Не получив приказа об отступлении, его 37-я армия еще два дня оставалась на своих рубежах на подступах к Киеву и, несмотря на общефронтовое поражение, представала теперь перед Верховным главнокомандующим в ореоле пусть не очень яркой, неубедительной, но все же славы. Хотя в немецких штабах немало подивились, решая для себя: то ли одну свою армию русские бросили на произвол судьбы, то ли сам командующий превратил ее в армию самоубийц? В иное время потеря его штабом связи со штабом командующего особым Киевским военным округом генерала Кирпоноса инкриминировалась бы Власову как одно из серьезнейших упущений при организации боевых действий вверенных ему войск. Но лишь действительно в иное время и при ином исходе сражения для самой его армии.

Когда Власов вошел в кабинет Сталина, тот еще какое-то время стоял, опершись руками о стол и склонившись над небрежно разбросанными по столу бумагами. Не обращая никакого внимания на генерала, Верховный главнокомандующий лихорадочно раздвигал эти бумаги, что-то недовольно ворчал, а когда, наконец, приподнял голову, сразу же потянулся за лежащей на столе и еще дымящейся трубкой.

Перед Власовым стоял невысокого роста худощавый человек то ли с темно-русыми, то ли с рыжеватыми волосами и с иссеченным оспинками желтоватым лицом. На рослого, почти двухметрового генерала он смотрел с таким неподдельным удивлением, словно вообще не ожидал видеть его в своем кабинете. Или по крайней мере представлял себе его совершенно иным.

– Вам, товарищ Власов, уже известно, в какой ситуации оказались сейчас войска, обороняющие Москву?

– Так точно, товарищ Сталин. В общих чертах, конечно. Однако… – генерал запнулся и растерянно уставился на всесильного вождя, но тот не торопил его. Хотя отлично понимал, что под его гипнотическим взглядом Власов вряд ли способен будет сколько-нибудь внятно развить свою мысль.

– Почему же в общих, генерал? – Верховный главнокомандующий примял прокуренным указательным пальцем табак в небольшой трубке и, не спеша раскурив ее, подошел к висевшей на стене карте. – Вот наши позиции, – обвел мундштуком дальние очертания города, охваченные жирными линиями, стрелами, ромбами и прочими военно-картографическими атрибутами. – Как видите, немецкие войска уже у стен города. – Он молча попыхтел трубкой и зло сверкнул мутновато-карими глазами. – Мы с вами не удержали Минск, потеряли Киев, сдали Одессу… Что, Москву тоже сдавать будем, а, товарищи генералы? – Последние слова он произнес по слогам, откровенно бравируя неукротимым кавказским акцентом. – Я понимаю: городов у нас еще много, отдавать есть что.

– Нет. Думаю, что здесь мы их остановим. Набегались уже.

Сталин нацелился на него своим тяжелым, гипнотизирующим взглядом и зловеще молчал, словно требовал каких-то более веских доказательств его непоколебимости. Причем немедленно.

Больше всего Власов опасался тогда, что Верховный сорвется на крик и что именно он, бывший командарм 37-й, окажется тем генералом, которому придется держать ответ за все вольные и невольные прегрешения командования фронта. Он прекрасно помнил, с какой мстительной жестокостью находили в Москве и в Питере таких вот «козлов отпущения» и в гражданскую, и после нее – в тридцать третьем, тридцать седьмом…

– Москву оставлять мы не будем, – сдали у него нервы. В эти минуты Власов готов был заверять Сталина чуть ли не на коленях. – Это последний рубеж, на котором нужно стоять до конца.

Тыльной стороной ладони той же руки, в которой держал трубку, Сталин потер заросшую седоватой щетиной щеку и, подозрительно покосившись вначале на генерала, затем на карту, словно и в ней таилось предательство, вернулся к столу.

– Мы тоже так считаем, товарищ Власов, – кавказский акцент Сталина стал заметнее и грубее. Власову вновь показалось, что Верховный главнокомандующий умышленно налегает на него. Непонятно только, из каких побуждений. – Мы мобилизуем сотни тысяч рабочих московских предприятий. Созданы целые дивизии ополчения. Это крепкие части. Крепкие, да… – Сталин помолчал, затем спросил: – Как считаете, рабочие выстоят?

– В гражданскую, несомненно, выстояли бы. Однако теперь другая война. Авиация, танки… Рассчитывать только на дух рабочего ополчения особенно не стоит. Нужно срочно подтягивать к столице кадровые части из Приуралья и Сибири.

– Резервы… – недовольно развел руками Сталин. – С кем ни говори, все требуют резервов. С резервами, будь они у меня, удержать Москву сможет и дурак[44]. Но их нет, этих резервов из регулярных войск. Едва успеваем формировать и вооружать полки ополченцев.

Он уселся сам, ткнул мундштуком в сторону ближайшего к Власову кресла и потом долго молча курил, время от времени утаптывая пальцем табак и поглядывая на занавешенное ночной синевой окно.

– Примешь командование 20-й армией, входящей в Северную группу обороны, – наконец заговорил он таким тоном, словно объявлял приговор.

Они оба взглянули на висевшую на стене карту. Отсюда Власов не мог проследить за расположением частей своей армии, однако помнил, что они соприкасаются с 16-й армией генерала Рокоссовского.

– Знаю: армия недоукомплектована да и вооружена слабовато. Знаю и то, что сразу же начнешь просить подкрепления, – вопросительно уставился на генерала «вождь и учитель», и во взгляде его Власову почудилась мольба: «Хоть ты уйди отсюда, ничего не прося». Но командарм понимал, что только сейчас, когда он получает назначение из уст самого Верховного; он еще может что-либо выпросить. Рассчитывать на серьезное подкрепление, сидя на передовой, уже будет бессмысленно.

– Мне понятны трудности Верховного командования… Но если речь идет о контрнаступлении с целью прорыва блокады…

– В результате которого врага следует отбросить за Волоколамск и Солнечногорск, а затем теснить и теснить, загоняя в заснеженные подмосковные леса.

– Мне пока трудно судить о состоянии вверенных мне дивизий, однако дня через три я уже готов буду…

– Пятнадцать танков – вот все, что ты сможешь получить у меня, Власов, – вновь резко перебил его Сталин, поднимаясь и давая понять, что беседа завершена. – Можешь считать, что это последний резерв, который способна дать тебе Москва. Больше дать не сможет никто, даже товарищ Сталин. И через неделю армия должна быть готова к прорыву.

* * *

Как завершилась их беседа с «вождем всех времен и народов» – этого Андрей Власов почти не помнил. Последние минуты встречи он пребывал как бы в состоянии прострации. Что сказал Сталин, прощаясь с ним, и сказал ли вообще что-нибудь? Как выходил из кабинета?..

Зато потом генерал еще долго пребывал под магическим воздействием этой короткой ночной беседы с Верховным и постарался сделать все возможное, чтобы не разочаровать его. Во время решающего сражения под Москвой удары его частей можно было сравнить разве что с ударами старой наполеоновской гвардии.

Уже здесь, в Германии, ему показали американскую газету со статьей французской журналистки Эв Кюри[45], сумевшей пробиться к нему сразу же после освобождения его дивизиями Волоколамска. Только что выкарабкавшемуся из лагеря для военнопленных генералу приятно было узнать, что француженка писала о нем как об одном из наиболее талантливых русских военачальников, прекрасно изучившем стратегию и тактику Наполеона и с должным уважением отзывающемся о командирских способностях генерал-полковника Гудериана, командовавшего тогда 2-й танковой армией вермахта.

«Если бы это ее свидетельство дошло до Берии еще до того, как я сдался немцам, – с холодком на сердце подумал Власов, – он наверняка объявил бы меня врагом народа и германским шпионом».

Но что-то там в ведомстве «верного дзержинца» не сработало, и вместо приговора ему вручили орден Красного Знамени, произвели в генерал-лейтенанты и уже через полтора месяца назначили заместителем командующего Волховским фронтом. Зато потом, в Германии, его сдержанно-лестный отзыв о Гудериане был воспринят с должным пониманием.

В последние дни Власов все чаще загадывал: как сложилась бы его жизнь, выберись он с приволховских болот и вернись в Москву? Раньше он был почти уверен, что его обвинили бы в гибели армии и расстреляли. 2-я ударная по существу погибла, и кто-то должен был ответить, пусть даже менее всего виновный в этом.

Но со временем страх оказаться в числе расстрелянных за время войны командармов и прочих генералов постепенно сменялся тихой завистью. Ведь где-то там, по ту сторону фронта, оставались Жуков, Рокоссовский, Штеменко, Малиновский, Мерецков, которых он лично знал, которые начинали вместе с ним, причем многие, как, например, Рокоссовский, успевший побыть в шкуре «врага народа», не столь успешно. Но тем не менее им суждено войти в историю этой войны как полководцам армии-победительницы. А кем войдет в ее историю он, бывший пленный, а ныне «предатель» Власов?

Генерал нервно погасил окурок, набросил на оголенные плечи халат и, открыв дверь, вышел на балкон. Очередная молния разразилась прямо у него над головой. Гром ударил так, словно чуть выше него в стену долбануло снарядом-болванкой. Однако Власов не пригнул головы и даже не вздрогнул. Старый фронтовик, он все еще испытывал свои нервы так, словно опять попал на передовую. Рядовым. Как испытывают себя храбрейшие из новичков, пытаясь поверить, что у них тоже хватит мужества подняться в окопе во весь рост, под пулеметным огнем противника.

– Что ж, – молвил он вслух. – Они, конечно, победят. Но это будет всего лишь победа над Германией. Сражения, которые они сейчас выигрывают, еще не главные. Главные произойдут позже, на просторах всей России, когда народ окончательно решит, что вслед за германским национал-фашизмом должен рухнуть и советский коммунист-фашизм. Когда поймут, что мы, «власовцы», оказались в союзниках у немцев вовсе не потому, что преклоняемся перед фашистами и их фюрером, а потому, что слишком уж ненавидим тот большевистский режим, который навязали русскому народу «верные ленинцы».

В соседнем номере, где обитал бригаденфюрер СС Корцхоф, появился свет настольной лампы. Андрей знал, что сейчас этот полусвихнувшийся на фронте меломан заведет свой патефон и поставит пластинку с музыкой Вагнера, которую станет слушать с таким благоговением, словно ее играют на его собственных похоронах. Бригаденфюрер понимал, что его патефонные всенощные раздражают русского генерала, изводят его, мешая отдыхать, и это его радовало: он и здесь давал бой ненавистным русским.

Притихший было ливень вновь ожил под натиском прорвавшегося с ближайших гор ветра и ударил в лицо Власову обжигающими ледяными струями.

«Господи, поскорее бы настал рассвет!» – взмолился генерал.