Тайная бериевская «лежка» находилась в одном из безлюдных мрачноватых переулков неподалеку от Старого Арбата. Сталин прибыл туда на довольно потрепанном «взятом напрокат» в НКВД автомобильчике, на котором постеснялся бы появляться у подъезда знакомых директор самого захудалого из московских гастрономов. Но резон был: не привлекает внимания.

Берия умышленно выбрал вечер, когда слегка моросил дождик, что позволило Сталину выйти из машины в плаще, скрывая большую часть лица под серым капюшоном. Предосторожность, правда, могла бы показаться совершенно излишней: старинный двор, под аркой которого остановилась легковушка «отца народов», к тому времени напоминал двор «города мертвых».

– Он здесь, в комнате, – доложил Берия, встретив Сталина в прихожей и помогая ему снять плащ. – Все меры безопасности приняты. Мало ли что ему вздумается.

– О личной безопасности во время беседы с жандармом я позабочусь сам. Есть некоторый опыт. Ты позаботься о том, чтобы поблизости не было лишних глаз и ушей.

– Уже позаботился. Да, еще одно: я специально приказал облачить его в жандармский мундир, занятый нами в театральной костюмерной. Легче будет вспомнить этого типа.

– Не забудьте вернуть его артистам.

Реакция Сталина всегда была непредсказуемой – Берия успел привыкнуть к этому. Если только можно привыкнуть к непредсказуемости тирана, способного одним росчерком пера, жестом, даже молчанием повергнуть в ужас полдержавы.

Тем временем Сталин прошел через длинную комнату, обставленную так, как обычно обставлялись в те времена квартиры старых, «буржуазных» интеллигентов; уселся за приземистый, из черного дерева стол и только тогда взглянул на стоявшего в двух шагах от стола высокого, сутулого, но все еще достаточно широкоплечего жандарма. Бывший подпоручик выглядел довольно молодцевато. Мундир был почти идеально подогнан под его увядающую, но по-прежнему внушительную фигуру. На лице едва вырисовывалась странная улыбка, на которой былое жандармское высокомерие каким-то неестественным образом уживалось с угодничеством лагерной шестерки.

– Позволите сесть, господин-товарищ Джугашвили? – кротко испросил жандарм, мельком взглянув на застывшего у двери Берию.

– Садись, Крот.

– Крот, верно изволили выразиться. Жандармскую кличку признали. Поди ж ты… – вновь, теперь уже победно посмотрел бывший жандармский подпоручик на скромно стоявшего у двери шефа чекистов. – Вы у нас по жандармским донесениям проходили, помнится, под кличкой… – он выдержал паузу и скосил глаза на комиссара внутренних дел. Но поскольку Сталин промедлил с реакцией, все же решился: —…под кличкой Рябой.

– Займись охраной, Лаврентий, – осипшим голосом прошипел Коба. – Мы должны быть одни.

– Понял, товарищ Сталин, – медленно, переваливаясь с боку на бок, Берия направился к двери.

– Ничего ты пока что не понял, – негромко и незло проворчал вслед ему «отец народов».

Оставшись тет-а-тет, вождь и жандармский подпоручик какое-то время молча смотрели друг на друга. Чем дольше длилось это молчаливое созерцание, тем увереннее чувствовал себя жандарм и тем растеряннее представал перед ним повелитель революционного пролетариата и трудового крестьянства.

– В то время я еще был совершенно молодым подпоручиком. Только что произведенным за рвение по службе. Так что…

– Я знаю, кем и каким ты был, – пренебрежительно прервал его Коба. – Что ты хотел сказать мне, подпоручик?

– Мы встречались в Вологде. Думаю, вас не оскорбило, что я упомянул ту кличку – Рябой – под которой вы проходили по ведомству Охранного отделения Департамента царской полиции, где получали ежемесячное денежное вознаграждение?

– Нэ аскарбыла.

– Похвально, весьма похвально.

Закуривая трубку, Сталин скосил глаза на дверь. Ему не хотелось, чтобы то, о чем говорил бывший жандарм, слышал еще кто-либо, пусть даже преданный ему Лаврентий Павлович.

– Ты пришел шантажировать меня?

– Кто решится? Самого вождя. Да и как можно шантажировать с петлей на шее?

– Можно и с петлей, – резко возразил Сталин, зло обсасывая мундштук трубки. – Некоторые умудряются.

– Я же всего лишь молю о спасении.

– Всего лишь!

– Господин Джугашвили, я понимаю всю историческую нелепость нашей встречи. Исходя из вашей революционной теории, жандармский подпоручик Рогачев давным-давно должен был сгинуть. Но этого не произошло, вот он я. Это чудо, что мне удалось пробиться к вам.

– Неужели всерьез веришь, что решусь спасти человека, помнящего мою агентурную кличку? – вполголоса спросил Сталин, и Кроту показалось, что вождь все же опасается подслушивания или тайной записи разговора.

«Неужели даже “обер-жандарму” своему не доверяет? – удивился он. – Плохи тогда его дела. Впрочем, во времена царя обер-жандармы тоже не из ангелов происходили».

– Честно говоря, почти не верю. Но это мой последний шанс. Не простил бы себе, если бы не использовал его.

– Я действительно был уверен, что ты давно сгинул. Как сотни других жандармов.

– Мне было проще, вы – всегда на виду.

– На должность свою проник просто так, ради выживания? Или же получил задание?

– Сначала, как водится, по заданию. Затем только выживал. Но выживал не только я. Случилось то, о чем я предупреждал всех тех «якобы большевиков», которые на самом деле являлись агентами охранки: разрушение устоявшегося в России строя и захват власти голытьбой приведет страну к погибели. На голой демагогии можно год продержаться, ну, от силы, три. Через десятилетия на демагогии в светлое будущее не прорвешься. Это исключено. А как они умело замарывали мозги своими демагогическими рассуждениями, вы это прекрасно знаете еще по тем временам, когда «опекали» социал-демократа Курнатовского[29].

– Мне неизвестно это имя, – мрачно заявил Сталин.

– Изволили забыть?

– Нэизвестна, – лениво грохнул ладонью по столу.

– Не настаиваю.

– Ты нэ можэшь настаивать.

– Удивительная все-таки это штука – жизнь. Кто бы мог предположить тогда, что наш платный агент станет главой государства, генсеком, маршалом, Верховным Главнокомандующим и все такое прочее? Никогда не опасались, что связанные с вами документы могут быть обнародованы?

– Нэ апасался. Фальшивкам у нас нэ вэрят.

«Почему он все еще терпит меня здесь? – мучительно поднял глаза на тирана бывший жандарм. – Почему не пристрелит? Здесь же».

– А мне кажется, вы попросту полагались на порядочность Охранного отделения Департамента царской полиции, святейшим правилом которого было – не выдавать своих агентов ни при каких обстоятельствах, даже когда кто-либо из них выходил из-под контроля.

– У вас нэ была такого правила, – презрительно поморщился Сталин. – Вы прэдавали своих. Подло прэдавали.

Бывший подпоручик лишь простонал в ответ и бессильно развел руками. Он прекрасно понимал, что спорить по этому поводу нет никакого смысла.

Уловив его бессилие, Сталин поднялся и решительно прошелся по комнате. Рогачев, по-старчески сутулясь, следил за ним, почти не поднимая головы.

– А ведь тогда, в Вологде, я покрывал все ваши грешки, – отважился он, когда вождь остановился у окна и стало ясно, что на этом странное свидание бывшего жандармского офицера и некогда выдававшего себя за революционера агента охранки, свидание арестованного энкавэдистами и уже обреченного на гибель мелкого служащего и «отца народов» завершается. – Верил в вас. В донесениях характеризовал в таких тонах, каких вы, собственно, не заслуживали. Видит бог, не ошибался – знал: далеко пойдете.

– Последний вопрос к тебе, Крот. Кого еще ты знаешь из тех, бывших жандармов, вместе с которыми устраивал слежку за мной?

– Слежку? – грустно улыбнулся Рогачев. – Какую-такую слежку? За платным агентом? Малиновский[30] мог бы оправдываться точно таким же образом. Впрочем, в жандармском управлении многое могли бы порассказать и о самом Ульянове-Ленине, агенте германской тайной полиции или разведки, называйте ее, как хотите.

– Так кто еще? – сухо повторил свой вопрос Коба, уходя от разговора о «гении революции».

– Об этом меня уже спрашивали. С мордобоем. Здесь, в России, очевидно, уже нет никого.

– Нэ вэрю.

– Но когда я служил в деникинской, а затем врангелевской контрразведке – под другим именем, ясное дело, – мне было известно, что многие документы из архива Охранного отделения переправлены, по одним сведениям, в Париж, по другим – за океан. Сможете дотянуться до них с факелом – попробуйте. А то ведь как дамоклов меч. Когда на голове корона, терять ее, голову то бишь, во сто крат мучительнее. Да и мысль гложет: «Не разоблачили бы после смерти. Ведь уже в истории». Это нам, белогвардейцам-страдальцам, днем раньше – днем позже. И вся наша «история» – в молитве какой-нибудь нищенки, расщедрившейся на свечной недогарок.

– Ти будэшь расстрэлян, – объявил приговор Кровавый Коба, презрительно искривив губы. – Завтра же ты будэшь расстрелян. Нэт, еще сэгодня ночью.

– Лучше бы уж на рассвете, как водится, – медленно, грузно поднимался со своего стула бывший подпоручик. – Впрочем, русских традиций Ленин, вы, Берия, прочие инородцы никогда и не чтили. Вот в чем беда нашего многострадального народа, вождями которого вы себя объявили. Меня, конечно, в расход – тут все ясно. Но прежде, чем кто-либо войдет, мой, и тоже последний, вопрос. Если только позволите.

– Последний, – великодушно кивнул Сталин.

– Клянусь, что ответ ваш я унесу в могилу. Даже Берия о нем не узнает.

– Что ты тянешь, жандарм паршивый?

– Оскорбляете, товарищ Сталин. Ну, да Бог вам судья. А вопрос – вот он. – Еще на шаг ближе подступил к Сталину бывший жандарм. – Глядя на то, сколь кроваво вы проводите чистку, как истребляете цвет уже своего, советского офицерства, сколько концлагерей понастроили по всей Руси святой, я часто думаю: «Так, может, это агент Рябой и в вожди революции пробрался по заданию Охранного отделения Департамента царской полиции? Только прошло это мимо меня». Не шучу, в самом деле иногда находит на меня такая мысль-блажь. Ведь если все это не по заданию, то с чего вдруг такая смертная жестокость? А если по заданию, то чьему? Кто в жандармском управлении мог решиться на столь кровавую гнусность? Ведь как бы революционеры ни проклинали жандармское управление его величества, законы там чтили. Иначе большинство из большевиков, в том числе и Ульянова, перестреляли бы без суда и следствия. Об истреблении народа русского – тоже никто не помышлял. Это уже потом белогвардейцы-цареотступники зверствовали, на ваш красный террор крестясь. Так как же воспринимать прикажете, господин-товарищ Джугашвили?

– Нэ по заданию, – с вызовом ответил Сталин.

Подпоручик вопросительно уставился на «отца народов», ожидая, что тот молвит еще что-либо. Всматривался в его лицо: искренен ли? Впрочем, что можно было вычитать на лице, сокрытом под маской маниакального величия революционного вождя, его азиатского коварства и приобретенной еще в семинарии иезуитской невозмутимости?

– По собственной судьбе-воле, значит, – вздохнул Рогачев. – Ну, слава богу… – перекрестился он, оборотясь лицом к углу, давно забывшему, что такое икона. – Тогда это ваш грех. Жандармское управление, в коем я имел честь верно служить царю и отечеству много лет, никакого отношения к этому кровавому террору не имеет. Для меня важно было знать сие. На этом простите и прощайте… Рябой.