– Если уж этот старый шакал Борман мечется у наших кошар, то брать его следует со всем выводком, всеми его имперскими потрохами. Иначе зачем он нам нужен? – Поняв причину вызова к Сталину, Берия сразу же почувствовал себя увереннее. С жандармским поручиком Рогачевым, знакомцем Сталина по вологодской ссылке, он явно поторопился. Впрочем, кто знает? «Отец народов» ведь тоже занервничал. Хотя, казалось бы, с чего вдруг?

– Я не об этом думаю, Лаврентий… «Рейхслейтер Борман был агентом Москвы»… такое не скроешь. Но если агентом Москвы был сам Борман, тогда с кем мы воевали? И почему воевали так, что чуть было не проиграли эту войну?

– Ясно, что Борман переметнулся к нам лишь в конце войны.

– Кому это потом докажешь? Американским и английским историкам? Но если все эти самые страшные годы Борман был нашим врагом, зачем он нам в конце войны, на пороге победы? Как это будет воспринято нашими действительными союзниками, которые воюют сейчас на Западном фронте? Выходит, что мы вели сепаратные переговоры со вторым лицом в рейхе, использовали его как агента, даже не уведомив об этом первых лиц Англии и США.

Берия понемножку отпивал вина и задумчиво смотрел на разгоравшиеся за окном краски августовского утра. О жандарме было окончательно забыто, а Борман его не волновал. Пусть гитлеровцем занимается военная разведка. Прикажут повесить этого шакала, он его повесит. Умертвить – умертвит в одном из мордовских лагерей под чужим именем. Хоть под именем Иисуса Христа.

– Но еще неизвестно, как закончится война, – неожиданно возразил сам себе Сталин. Эта его дурацкая манера: два часа может убеждать тебя в чем-то, а когда ты не только на словах, но и в душе признаешь его правоту, согласишься – вдруг поворачивает все так, словно не он тебя, а ты его убеждал все это время.

– Разгромом, – по-грузински, вальяжно заверил его Берия. – Полным разгромом.

– Может оказаться так, что фактически Германия будет побеждена, однако союзники пойдут на сепаратные переговоры с теми, кто станет рваться к власти после фюрера. О том, чтобы во главе рейха оставался Гитлер, конечно же не может быть и речи. Но кто его сменит: Гиммлер? Кейтель, Геринг? Если вопрос будет всплывать таким образом, для нас важно, чтобы этим человеком стал Борман, с которым у нас уже имеются контакты.

– И на которого собран смертоубийственный компромат, – с той же воистину княжеской вальяжностью уточнил шеф НКВД, брезгливо поведя рукой. – Как на предателя фюрера или Германии. В зависимости от ситуации. Вплоть до платного агента русской разведки.

– Но тогда на ком может быть остановлен выбор? На Шуленбурге?[22]

– По-моему, его уже арестовали как заговорщика и казнили. А вот твой старый друг генерал Кребс[23], бывший помощник военного атташе в Москве – жив.

– Нет, – поморщился Сталин. – Это не та фигура. Вернемся к рейхслейтеру. Сам Борман воевал? – продолжил ход своих прерванных рассуждений «отец народов». – Не воевал. В репрессиях участия не принимал. Концлагерями не ведал. Конечно, если Берлин полностью окажется в наших руках, мы будем судить его вместе с остальными военными преступниками. Но лишь после того, как убедимся, что сумеем обойтись без него. Оттесним любых претендентов на пост канцлера, поддерживаемых союзниками.

– Но если он окажется в руках англо-американцев и предоставит доказательства того, что является агентом красных, мы будем выглядеть смешно. Как люди, которые, собравшись в дальнюю дорогу, проиграли в карты собственного ишака.

Сталин гневно сверкнул глазами и в этот раз наполнил только свой бокал. Берия понял, что увлекся, и, прокашлявшись, отвел взгляд в сторону. Прошло несколько томительных минут молчания. Лаврентий чувствовал, какая сила воли потребовалась сейчас Кобе, чтобы вот так, посреди разговора, вдруг взять и умолкнуть. Но в то же время понимал, что в столь яростном молчании Сталин способен был на любую циничную шутку, любую подлость, на буйную, неукротимую вспышку гнева.

– Он не станет предоставлять им никаких доказательств, – категорично возразил Верховный Главнокомандующий. – Это не в его интересах. Если Борман признается в тайной связи с нами, сразу же окажется, что ни англичане, ни американцы, ни мы уже не заинтересованы в нем. Точно так же, как и новое германское правительство. Это политическое самоубийство, – медленно, не произнося, а внушая каждое слово, излагал свои соображения Сталин. – Может Бормана устроить такой исход? Не может.

– В таком случае нам придется спасти и укрывать его.

– Зато может случиться так, – вновь не расслышал его слов Верховный Главнокомандующий, – что именно Борман окажется на вершине власти в послевоенной Германии. Или хотя бы продолжит оставаться одним из ее руководителей. Так выгодно ли нам отталкивать его сейчас, чтобы потом искать подходы к нему?

Берия обреченно дожевывал бутерброд. Он делал это мучительно долго, совершенно забыв о том, что можно помочь себе, запивая вином.

– Правильно мыслишь, Коба. Мы должны держать его на коротком поводке, как это умели делать царские жандармы, когда, поднасобирав компромата, в один прекрасный день яростного революционера превращали в обычного платного агента.

– При чем здесь жандармы? – пронизывающе прищурился «отец народов».

– Это я – к примеру…

– Что ты сегодня все сводишь к жандармам и платным агентам? Что случилось? Что ты этим хочешь сказать?

– Просто так, для сравнения, – осипшим голосом объяснил Берия, понимая, что оказался слишком неосторожным. – Мы подвесим Бормана на крючке и будем шантажировать всякий раз, как только он попытается сорваться с него. С этим мои люди справятся. За мной не заржавеет.

– Но ты хотел вернуться к разговору не о Бормане – о жандармском подпоручике Рогачеве, – не дал успокоить себя вождь.

– Хочешь встретиться с ним? – неожиданно прямо, усталым голосом спросил Берия. – Я устрою. О встрече никто не узнает. Понимаю, тебе некогда, государственные дела. Но так, на всякий случай. Пока что я не подпускаю к нему ни нового следователя, ни вообще кого бы то ни было.

– А тот, прежний, что начинал его допрос?

– Хоть сегодня может замолчать. За мной не заржавеет.

– Я в твои дела, Лаврентий, не вмешиваюсь, – объявил приговор Сталин. – У подпоручика имеется что-нибудь такое, что касается лично меня?

– Пока что заявляет, что будет говорить об этом только с тобой. А я пока что не настаиваю, чтобы не только с тобой. Понимаешь меня, Коба?

На вызывающий тон и кличку Сталин уже не реагировал. Его поразил сам тот факт, что Берия вновь решился свести разговор к жандармскому подпоручику. Это уже нельзя было списать на неосторожность. Скорее – прием следователя.

– Послушай, Лаврентий, – наконец вырвался Коба из сетей гнева и сомнений. Голос у него был, как у проснувшегося поутру после основательной пьянки. – Чтобы подвести под расстрел любого из преданнейших офицеров Красной армии, тебе всегда хватало не только слов, но и молчания. Что тебе мешает в этот раз?

– Тайна. С какой тайной рвется он к товарищу Сталину?

– Пусть и уходит с ней.

– Существуют тайны, с которыми нельзя отпускать не только на свободу или в лагерь, но и на тот свет. Подумал: пусть сначала исповедуется в НКВД, а уже затем в аду. Чтобы мы знали, что за тайна и как с ней поступить.

– Перед партией у товарища Сталина тайн нет, – резко поднялся Коба, заставив Берию улыбнуться его партноменклатурной наивности. Знал бы вождь, сколько раз подобная фраза вопияла в устах кадровых партийцев – там, в следственных изоляторах, лагерях и под расстрельными стенками. Однако это еще никогда и никому не помогало.

– Кто отважится усомниться в этом?

– Иное дело, что существует ложь врагов и завистников. Так нужно ли содержать в камере жандармскую ложь и зависть, в которых замарана честь партии?

– Ты мог бы попросту взять и приказать мне пустить его в расход, – откинулся Берия на спинку кресла. Сталина уже не раз поражало, сколь развязно вел себя порой шеф НКВД, оставаясь наедине с ним. Было нечто противоестественное в этом его кураже. Противоестественное и подлое.

– Сталин никогда не снисходил до того, чтобы отдавать приказ о расстреле своих идеологических противников и недоброжелателей, – вдруг взъярился «отец народов». – Ты слышал, Лаврентий Берия?! Никогда! Ни в тридцать четвертом, ни в тридцать седьмом, ни в тридцать девятом! Даже бывая на фронтах Гражданской, он всего лишь требовал, чтобы с тем или иным подозреваемым разобрались люди, имеющие достаточно опыта и власти, дабы понять, кто перед ними и какую опасность представляет для революционного дела рабочих и крестьян!

Берия тоже поднялся, но сделал это медленно, неохотно и даже не посчитал нужным скрыть въедливую саркастическую ухмылку.

– Я, товарищ Сталин, помню об этом куда крепче многих других твоих соратников. Разве ты в этом еще не убедился? А что касается Бормана, то пусть он докажет, что у него именно те намерения, с которыми он заслужит право вести с нами какие бы то ни было переговоры. Пусть докажет. Время у него еще, похоже, есть. А мы посмотрим. Сегодня же прикажу направить к нему одного из опытнейших наших швейцарских разведчиков. Не возражаешь?

Это «не возражаешь» понадобилось ему как санкция на право вторгаться в парафию разведки Генштаба, чему генерал Голиков противился все более сумрачно и упорно. Явное свидетельство того, что пора бы заняться полным обновлением руководящих кадров этого ведомства. Портит власть людей, портит…

Сталин стоял спиной к Берии. В ответ на его вопрос он покряхтел, но, как показалось шефу НКВД, довольно одобрительно.

– Встречу с бывшим жандармским подпоручиком мы тебе, Coco, организуем на одной из наших подпольных квартир. Дача, Лубянка, а тем более Кремль – слишком заметно. Тебе понадобится не более десяти минут, чтобы понять, что из себя представляет этот проходимец. И действительно ли он что-либо представляет. Каковы каналы утечки его информации. Пойми, уничтожить источник лжи – еще не все. Нужно ликвидировать всю сеть утечки. Вот почему я так непростительно упорствую.

– Ты правильно понял меня, Лаврентий, – согласился «отец народов» после долгого тягостного молчания. – Иногда мне кажется, что я все же не ошибся, выдвигая тебя на столь ответственный пост в партии и государстве.

«Иногда мне кажется!» – недовольно проворчал про себя шеф НКВД. – На что намекаешь: сам поставил – сам снимать будешь? Берию Просто так не возьмешь. За Лаврентием тоже не заржавеет».