Очнулся Крамарчук лишь через сутки. В глазах все еще мутилось, но, стиснув зубы, сержант внимательно разглядывал комнату крестьянского дома: полотенце на спинке кровати, темные занавески, сквозь которые едва-едва пробивались красноватые отблески предвечернего солнца; задымленная печь, отдававшая мягким домашним теплом, совершенно не похожим на чадный жар костров…

– Что, семя иродово, ожил? – появилась на пороге сгорбленная, но все еще довольно высокая женщина, должно быть хозяйка. – А говорили, что не стоило тебя и в дом заносить.

– Злые языки, – покачал головой Крамарчук и попытался улыбнуться. – Кто вам сказал обо мне? Кто притащил сюда?

– Тот самый козопас, Федор Рогачук. Сперва, ирод, бросил тебя в лесу, а потом, ишь, спохватился. Идем, говорит, Ульяна, поглядим: там у леса партизан раненый. Переночевать просится. Ну и пошли. Видим: ты уже «ночуешь»… Считай, вечным покоем, – ворчала она, помешивая что-то в закопченном котелке.

– Выходит, он все же святой, божий человек. Зря я за пистолет хватался.

– За пистолет – на это у вас, семя иродово, ума хватает. Хватило бы на что иное. Хата моя – крайняя: хорошо, если никто не видел, как волокли тебя.

– Доносчики? Помню, старик говорил…

– Всякие есть. В селе, как в селе. Рану я тебе промыла. Если еще где болит – покажи. Я тут и за ведьму, и за знахарку.

– Фельдшеры у вас, конечно, не водятся?

– Какие еще фельдшеры, иродова твоя душа?! – возмутилась старуха, грохнув крышкой котелка. – Их сюда и до войны черти не заносили. Кто не хотел помирать, у ведьмы Ульяны лечился. Так было и так будет.

– Я как раз из тех, не желающих… – попытался улыбнуться сержант.

В это время дверь отворилась и вошел тот самый старик, с которым Крамарчук встретился вчера на опушке. Николай сразу же признал его.

– Спасибо, отец-спаситель, – приподнялся он, чтобы получше разглядеть козопаса.

– Нужно мне твое спасибанье? – пробормотал Рогачук, поставив на стол кувшин. – Носит вас лесами… Не спасал я тебя, не приносил сюда. Не видывал и не слыхивал, понял? А ты, ведьма старая, коптилку зажги, а то темно, как в преисподней.

– Лучше бы керосина принес, моложавый.

– Не спасал я тебя, – снова заговорил старик, обращаясь к сержанту уже с порога. – Все вы герои, пока по лесам шастаете. А как поймают да возьмут за одно место…

– Не боись, отец-спаситель, я молчаливый.

– Семя иродово! Такое старое, что и могила не принимает, а гляди ж ты, и оно смерти боится! – искренне удивилась Ульяна, когда двери за Рогачуком закрылись. – Хотя что правда, то правда: за партизан немцы не милуют. Староста бумагу читал: будете помогать партизанам – немцы сожгут село. Близко они тут. Вон, в Гайдуковке полно их. И полицаев.

– В Гайдуковке?.. – вновь приподнялся на локте Крамарчук. – Вы часто бываете там?

– Так я же сама родом оттуда, – старуха налила из кувшина в кружку молока и протянула Крамарчуку. – Козье. Я его на дух не переношу, козлятиной воняет. Но ты пей. У нас несытно. Потом еще покормлю картошкой, а на ночь напою настоем из трав. Потом уже сам выползай. Захочешь жить – будешь жить, а нет такой воли – Бог простит… Я тебя и брать не хотела. По мне что фашисты, что коммунисты… И те, и те – нелюди.

– Веселый у нас разговор, – нахмурился Николай. – Всех одним кадилом обвеяла. Скажи лучше, ты Кристичей из Гайдуковки знаешь?

– Каких Кристичей? – удивленно посмотрела на него старуха, останавливаясь посреди комнаты. – Там их полсела, этих Кристичей – иродово семя цыганское.

– Мне нужна Мария Кристич. Молодая такая, красивая девка.

– Да уж понимаю, что не старухой интересуешься. Не та, не докторша, часом?

– Вот-вот, медсестра! – оживился Крамарчук. Ему с трудом верилось, что в этом селе кто-то мог знать их санинструктора.

– Там она, у родственников. Сама, правда, не гайдучанка. Из другого села. Километров за двадцать отсюда. Началась война, ее вроде бы тоже в войско взяли. А недавно тут объявилась. Где была до этого, никто толком и не поймет. Вроде бы где-то учительствовала.

– Это правда: учительствовала.

– Ну, правда – не правда – без меня разберутся, кому надо.

– Работает она где, в больнице?

– Прячется в селе. Чего-то боится.

– Мне очень нужно повидать ее. Завтра же. Как ее найти?

– Ага, я тебе, семя иродово, еще и девок водить буду.

– А ты и вправду ведьма, – незло признал Николай.

– С того самого дня ведьмовать стала, когда такие, как ты… Э, да что тебе говорить, – снова загрохотала чугунками Ульяна. – Племянника пошлю за твоей. Передаст, чтобы пришла, семя иродово.

Крамарчук хрипло рассмеялся. Эта странная старуха уже начинала нравиться ему.

– Но он-то сумеет разыскать ее?

– Объясню как – разыщет, – по-мужски пробасила старуха. – Не впервой.

Накормив Николая, она куда-то ушла, но вскоре появилась вместе с невысоким худощавым подростком лет четырнадцати. Когда паренек подошел к кровати, сержант увидел, что лицо у него исхудавшее, болезненно-желтое, с первыми проталинами морщин.

– Вот этот пойдет, – резко огласила старуха, словно стояла посреди шумной городской площади. И только сейчас Крамарчук отметил про себя, что голос у нее все еще довольно моложавый. – Он уже все знает.

– Скажешь, что здесь ее ждет один человек, – обратился к нему сержант. – От Беркута. Запомнишь? От Беркута.

– Тяжело, что ли?

– Но если будет спрашивать кто-нибудь посторонний, кто-либо, кроме Марии, ты должен говорить, что идешь к кому-то из своих родственников в гости. А кто послал и зачем – об этом ни слова. Понял?

– Тяжело, что ли?

– Разговорчивый ты мужик! Скажешь Марии, что буду ждать ее три дня. Три, не больше. Если меня не окажется в этом доме, тетка Ульяна будет знать, где я. Сам я идти в Гайдуковку не могу. Ранен и без документов… Все уяснил?

– Тяжело, что ли?

– Да что ты его учишь? – вмешалась хозяйка, провожая парнишку. – В войну они, иродово семя, рано взрослеют.

– И так же рано гибнут, – вздохнул Николай. – А сейчас это не ко времени.