Машина стояла на окраине хутора, у полуразрушенного дома, к порогу которого вела зеленоватая брусчатка дороги. Двое солдат чинно восседали на подгоревшем бревне посреди двора и неспешно курили. Еще один, с автоматом на коленях, пристроился на крыше кабины, а четвертый, засунув руки глубоко в карманы брюк, заглядывал – очевидно, из чистого любопытства – под капот, который водитель оставил открытым.

Беркут успел заметить над задним бортом седую голову и понял, что это и есть тот самый Зданиш, которого немцы собираются повесить на хуторе. Он-то и интересовал его больше всех.

– Что расселись, разгильдяи? – весело бросил он, заходя во двор. Арзамасцев чуть поотстал от него и еще только медленно приближался к углу дома, за которым Андрей велел ему оставаться. – Двоим из вас обер-лейтенант приказал прибыть во двор хозяина хутора. Он там, – махнул рукой, – за рощей, метров триста отсюда. Решайте, кто пойдет.

– А что ему нужно? – лениво поинтересовался один из сидевших на бревне.

Андрей не сразу рассмотрел на нем погоны унтер-офицера.

– Спросите у него самого. Очевидно, волнуется: как бы вы не забыли, что находитесь на службе.

– Разве что… Ты-то откуда взялся?

– Сопровождаю подполковника из СД.

– Тогда понятно. Генрих, ты пойдешь! – крикнул унтер-офицер, обращаясь к тому, что сидел на кабине. – Ты, новобранец необученный, тоже. И вынь руки из карманов, когда находишься в присутствии унтер-офицера.

– Слушаюсь, господин унтер-офицер, – неохотно ответил тот, что осматривал мотор. Но руки из карманов вынимал демонстративно медленно и неохотно, что немало удивило Андрея. Он помнил, насколько суровой была дисциплина в германских частях в начале войны.

– Кстати, где тут ваш поляк?! – спросил Беркут унтер-офицера. – Для кого это там стараются, виселицу готовят? Оберштурмбаннфюрер желает лично присутствовать.

– Вот он, в кузове, – ответил тот, прокашливаясь после очередной глубокой затяжки. У него было желто-серое изможденное лицо туберкулезника, и курево уже давно не доставляло ему абсолютно никакого удовольствия. – Обер-лейтенант приказал доставить его к дому хозяина хутора?

– Относительно него приказа пока не было, – медленно проговорил Беркут, фиксируя взглядом, как двое немцев заходят за угол. И как оттуда сразу же появляется Арзамасцев. – Он что, партизан? Террорист?

– Поляк. И этого вполне достаточно, – объяснил солдат, сидевший рядом с унтер-офицером. – Одно непонятно: зачем с ним столько возиться?

– Пристрелить – куда проще, – согласился унтер-офицер. – Хотя и менее эффектно.

Автоматы лежали прислоненными к бревну по обе стороны сидящих, и Беркут сразу же подметил это. Мельком взглянув через кузов на поляка, он приблизился к немцам и, присаживаясь возле унтер-офицера, отодвинул в сторону его оружие.

– Закурить не найдется, господин унтер-офицер?

– Не найдется, – небрежно ответил тот, немало удивленный бесцеремонностью Беркута. Рядовой – и вдруг просит закурить у незнакомого унтер-офицера! – Попроси у своего оберштурмбаннфюрера.

– Невежливо отзываетесь об офицере СД, господин унтер-офицер.

Однако на самом деле тон унтера совершенно не интересовал лейтенанта. Кивком головы он приказал Арзамасцеву: «Подойди», подхватился уже с автоматом унтер-офицера в руке и, дотянувшись за спиной сидящих до оружия рядового, отпрыгнул назад:

– Сидеть! Руки вверх!

– Руки, сволочи! – тоже навел на них автомат Кирилл. И то, что он выкрикнул это по-русски, подействовало на немцев ошеломляюще.

– Вы… вы партизаны?! – удивленно пробормотал унтер-офицер, пытаясь оглянуться на Беркута, но тот с силой ткнул его стволом в затылок.

– Не двигаться! – Однако, услышав за спиной грохот приближающейся автоколонны, приказал: – На землю! Лицом вниз. Ползком к дому.

– О господи! – всхлипнул рядовой, первым опускаясь на колени. – Будь проклят этот обер-лейтенант с его поляком.

– Ефрейтор, подержи их в руинах. Я поинтересуюсь, что там в усадьбе. Эй, Зданиш! – подскочил он к машине. – Какого черта сидишь? Ты свободен. В лес, быстро! – И, не дожидаясь, пока поляк придет в себя, бросился к усадьбе.

За углом Беркут столкнулся с Кодуром, за несколько метров от которого стояли с поднятыми руками оба немца. Их держали под прицелами трое засевших в сарае боевиков.

– Возьми еще тех двоих, что в доме, – приказал Андрей. – И всех четверых – в лес. Только быстро и тихо. Большая колонна немцев, – кивнул в сторону дороги.

– Хороший ты вояка, пан лейтенант. Тебя бы к нам.

– Уж не командиром ли? Так ведь ты свое старшинство не уступишь. Ну ладно, потом. Кто-нибудь из ваших водит машину?

– Звездослав Корбач.

– Отгони ее к лесу, – обратился к Корбачу. – И подальше. На хуторе не должно оставаться никаких следов. Жду тебя в доме.

Через несколько минут Кодур уже сидел за столом напротив Беркута. Немцев увели, машину угнали. Посреди комнаты лежали сваленные в кучу автоматы, рожки с патронами и несколько противопехотных гранат. Командир боевиков решил поделить трофей справедливо, предоставив первому взять свою часть лейтенанту Беркуту.

– О тебе и твоих людях, Кодур, мне уже кое-что известно. Точно так же, как тебе кое-что известно о нас. Да и времени на разговоры у нас немного, пора уходить к линии фронта.

– Пора – так пора.

– Я знаю, что Корбач – твой боец, поэтому сначала решил поговорить с тобой. Отпусти его, в знак нашей дружбы, на трое суток с нами. Он исходил все окрестные места. Владеет польским. Хочу просить его, чтобы стал нашим проводником. Ясное дело, постараюсь поберечь хлопца. Насколько это возможно, конечно. Я мог бы просто увести его. Но ты – командир группы. Как кадровый офицер я знаю, что такое дисциплина и какое чувство возникает у командира, когда кто-то начинает распоряжаться подчиненными без его согласия.

– А ты дипломат, холера краковска, – Кодур налил в стаканы водку, которую принес во фляге, и одну рюмку поставил перед Беркутом.

– Нет-нет, пить не буду, – твердо сказал Андрей. – По обычаям запорожских казаков, употребление спиртного во время похода каралось смертной казнью. Обычаи нужно чтить.

– Про запорожцев вспомнил, – проворчал Кодур, опустошив свою рюмку. – А сам Украину большевикам продаешь. Чтобы она еще сто лет воли не видела.

– Ты что, серьезно считаешь, что, сидя за этим столом, в километре от шоссе, по которому непрерывно идут немецкие колонны, мы способны решить судьбу Украины? Нет? Тогда к чему весь этот разговор? Ты видел, во что немцы превратили Украину? Можешь пройтись со мной и убедиться. Так что, прикажешь мне помогать немцам строить виселицы для поляков? Я – солдат, Кодур. И сидим мы с тобой не просто в некоем хуторке, в хате Корбача, а в самом пекле, в самом котле войны.

– Что да, то да, холера краковска, – мрачно согласился Кодур, снова наполняя свою рюмку. – То, что сидим мы с тобой посреди войны, как посреди пекла – это так. Но все же мне не безразлично, каковой окажется судьба моей земли. И той части ее, что числится за вашей Украиной, и той, что до сих пор считается польской.

– Я понимаю тебя. Понимаю, как солдат солдата. Но все же мой тебе совет: сейчас у тебя должен быть один враг – немецкий фашизм. Не мечись. Не пытайся мстить народу, который и без тебя страдает от оккупантов. Ты же видишь: американцев, англичан, канадцев, русских, французов, чехов… – всех объединяет сейчас одно стремление: остановить Гитлера. Пойми это, и тогда у тебя появятся надежные союзники.

* * *

Какое-то время Кодур угрюмо молчал. Однако Андрей почувствовал, что сквозь это молчание медленно, неуверенно, но все же пробивается понимание и согласие.

– Сам думаю над этим, – стукнул партизан кулаком по столу. – И вроде бы умом понимаю, что все: надо бы поостыть, оглядеться вокруг. А все равно… Поверишь, когда немцы оккупировали Польшу, я радовался: «Наконец-то отплачутся пшекам наши украинские слезы! За все века отольются. Наконец-то и по ним прошлись “огнем и мечом”. И по существу помогал немцам, хотя и не шел ни на какой контакт с ними. Просто поляки оказались нашими общими врагами. Но потом швабы полезли на Украину. И знаешь, тоже надежда оставалась. А вдруг они принесут Украине свободу?! Но когда в лесах начали появляться украинцы, бежавшие из концлагерей да из поездов, которыми их увозили в Германию… Так вот, когда я услышал то, что они рассказывали об оккупации Украины да о чем кричат радиостанции Москвы, Лондона и Вашингтона – а я немного знаю английский… Вот тогда радость моя, холера краковска, почернела, как подвенечное платье невесты, вынесенной из горящей хаты.

– Видно, долго еще потомкам нашим придется разбираться в деяниях и молитвах всех нас, в этой войне догорающих, – вздохнул Беркут, поняв, что исповедь Кодура исчерпана. – А что касается Звездослава, то мы, кажется, договорились? – перевел разговор в нужное русло.

– Считай, что да.

– Боже-ствен-но. Тогда еще одна просьба. Трудно старику-хозяину этого хутора все время дрожать от страха да кормить вас всех. Так не пора ли вам сменить базу? Я говорю это не потому, что пытаюсь указывать, что тебе делать, а просто… из собственного опыта партизанской борьбы.

– Хочешь, чтобы вся моя группа пошла с тобой? – иронично поджал губы Кодур, по-своему воспринимая предложение лейтенанта.

– К этому я как раз не стремлюсь. Но если ты и твои люди…

– А что, если мне действительно перебазироваться поближе к Карпатам, к Украине? Чтобы со временем полностью перейти границу. А в Польшу вернуться уже после Красной армии. Как ты смотришь на такую тактику?

– Это уже не тактика, это стратегия, – поднялся Беркут. – Но решать тебе самому. Извини, мне пора примерять мундир обер-лейтенанта.

– По-моему, он тебе подойдет. Рослый попался обер, под стать тебе. К слову, ты что, действительно был лейтенантом?

– Почему «был»? Остаюсь им. Приказа о разжаловании не слышал. Беда только, никак не подберу соответствующего мундира вермахта. Так что можешь не сомневаться.