Фройнштаг выждала несколько мгновений, надеясь услышать от наследного арабского принца хоть какое-то разъяснение, но поняла, что его не последует.
– Он что, какой-то важный тип? – резко приглушила свой женский «казарменный полубаритон» бывшая охранница концлагеря смерти. – Кроме того, что он монах-иезуит и повсюду покорно следует за Тото…
– Опять вы все не так истолковали, – отпил шейх айвовой настойки, фирменного напитка «Солнечной Корсики». – Это англичанин-иезуит везде следует за Рене де Шато. Что он сейчас и сделает, – проследил за тем, как, бросив на стол несколько франков, контрразведчик поспешил вслед за монахом и его свитой.
Фройнштаг повертела головой так, словно только что вынырнула из водоворота, в котором чуть было не задохнулась.
– Так, может, вы все-таки простыми человеческими словами ответите на мой очень простой вопрос: кто этот человек? Вы же понимаете, что сейчас это очень важно.
– Если вы ответите на мой тоже очень простой вопрос: Скорцени лично будет принимать участие в экспедиции по поиску сокровищ Роммеля?
– Естественно. Должен же он осуществить мечту своего детства – найти пиратский клад.
– Я не воспринимаю иронии, – процедил шейх. – Причем тоже с детства. Особенно женскую иронию. Он, Скорцени то есть, будет находиться на яхте?
– …Или на водолазном боте. Какое это имеет значение?
– Разве команды бота и яхты будут вести поиски в одном квадрате, здесь, у мыса Корс?
– Ни о каком другом квадрате слышать мне не приходилось.
– В таком случае передайте Скорцени, что завтра ему лучше оставаться на берегу. А еще лучше – на любом другом берегу, кроме Бухты Безмолвия и мыса Корс, – резко поднялся Хайраддин, намереваясь оставить ресторан через выход, который вел не в сторону бухты, а во внутренний двор. И Фройнштаг нетрудно было догадаться, почему он так поступает: со стороны пристани к веранде ресторана уже приближался Скорцени со свитой, в составе которой находился и репортер. – Поверьте, это очень серьезное предупреждение.
– И, как я понимаю, исходит оно не от вас?
– В данном случае я всего лишь выступаю в роли «черного гонца». Надеюсь, вам знаком этот термин времен монгольских орд и походов Тамерлана?
– Можете не сомневаться, за казнью дело не станет, традиции следует уважать.
Воспользовавшись тем, что Скорцени задержался возле верхней площадки Портовой лестницы, шейх хотел выскользнуть из веранды, однако Лилия опередила его:
– Пардон, вы так и не ответили на главный вопрос: кто этот Рене де Шато? Кого он в действительности представляет и к чему стремится?
– До сегодняшнего дня де Шато только потому и чувствовал себя счастливым, что представления не имел о том, кто он на самом деле, – загадочно улыбнулся Хайраддин.
– Однако сегодня ему придется узнать о себе нечто такое?.. При этом не стану выяснять, почему именно сегодня.
– Выяснив, на какую вершину его вознесли, Рене тут же поймет, что лично для него откровение это означает неминуемую гибель.
– Как и для всякого «черного гонца»?
– Да нет, в данном случае роль «черных гонцов» отведена как раз тем четверым, кем-то присланным «оловянным солдатикам».
Фройнштаг непонимающе уставилась на шейха.
– В таких случаях, шейх Хайраддин, любопытствующих одаривают хотя бы туманным намеком или прозрачным наводящим вопросом, – упрекнула его оберштурмфюрер.
– Сам жду этого намека, поскольку все, что сказано мною до сих пор, только одному термину – «туманный намек» – и подчинено.
«Попался бы ты мне где-нибудь в подвале СД, – мысленно вскипела Фройнштаг, с ненавистью и презрением глядя вслед удаляющемуся шейху. – Я бы страсть к иносказанию из тебя мигом изгнала! И никаких псалмопений по этому поводу, – тут же вспомнила любимую “военно-полевую” фразу Скорцени. – Никаких псалмопений!»
А как только сам обер-диверсант рейха, избавившись от свиты, оказался за ее столом, тут же известила его о дружеском предупреждении шейха. Добавив от себя, что к нему и в самом деле следует прислушаться.
– Понимаю, – со снисходительной улыбкой прокомментировал это сообщение обер-диверсант рейха, – что всякая попытка возвести араба в ипостась джентльмена не вызывает у истинных джентльменов-англичан ничего, кроме раздражения. Тем не менее шейх поступил по-джентльменски.
– Вы так считаете? А я вот почему-то никак не пойму: в его устах это прозвучало как вежливое предупреждение или как наглая угроза?
Все с той же блаженной улыбкой на лице обер-диверсант рейха поблагодарил официанта за поставленную на стол бутылку красного корсиканского вина «Жгучая кровь», в окаймлении тарелок с тоненькими полосками копченой баранины и ломтиками по-особенному приготовленной местной брынзы; выждал, пока тот наполнит бокалы, и только тогда объяснил своей милой собеседнице:
– В устах шейха Хайраддина, досточтимая Фройнштаг, это прозвучало как сухое уведомление. «О чем именно?» – спросите вы. Да всего лишь о том, что, возможно, в особе монаха Рене де Шато мы имели удовольствие лицезреть тайного наследника всемирного трона, принца крови и тернового венца самого… Иисуса Христа.
Даже поперхнувшись вином, германка еще несколько секунд сидела, судорожно сжимая зубками кончик бокала. Женщину так и прорывало воскликнуть: «Не может такого быть! Вы, конечно, шутите!..» или что-то в этом роде. И наверняка воскликнула бы, если бы не знала, что Скорцени терпеть не может подобных возгласов и вообще каких бы то ни было «сугубо женских» проявлений неверия.
– Так нечестно, Скорцени, – то ли смутилась, то ли сдержанно вспылила Фройнштаг. – Почему вы не сообщили мне об этом раньше? Получается, что я так и не сумела, – ну, чтобы так, по-настоящему, полноценно, – пообщаться с наследником всемирного трона!
– Зато просто пообщаться как с мужчиной… – все же получилось.
– Если бы вы представали передо мной в облике пастора, возможно, я не только призналась бы в кое-каких грешках, но и покаялась в них. А пока что всего лишь предположу, что фон Шварц умышленно поселил монаха Рене по соседству со мной и свел нас в своем кабинете, позволяя познакомиться поближе.
– Лучше сразу же признайтесь, Фройнштаг: задание вы провалили. Какая же вы разведчица, если за всю ночь так и не разобрались, кто блаженствует рядом с вами?
– Да, в общем-то, я разобралась… По крайней мере, сразу же поняла, что как мужчина этот ваш Рене де Шато ровным счетом ничего собой не представляет. Возможно, рядом со мной он и блаженствовал, только я от его близости не то что блаженства, а даже каких-либо проблесков удовольствия не ощутила.
– Вы неисправимы, Фройнштаг, – с нарочитой безнадежностью вздохнул Скорцени. – Из-за таких, как вы, дискредитируется сама идея женщины в роли агента международной разведки. На кого только я потратил столько лет своих разведывательно-диверсионных усилий?!
– Ну, не все обстоит настолько плохо, как вам кажется, мой повелитель. Например, я всегда помню, что, согласно вашим наставлениям, сходясь с мужчиной, разведчица должна ставить перед собой три цели: определить, кто перед ней на самом деле, к чему он стремится и в какой тайне можно признаться ему, прежде чем отправить в мир иной. Причем, если первые два пункта не срабатывают, следует немедленно осуществлять требование третьего пункта, не вдаваясь при этом ни в какие признания. Честно говоря, я так и не поняла, зачем нужны признания перед казнью.
– Во-первых, способ вызвать ответное доверие, во-вторых, должны же мы проявлять хоть какое-то великодушие по отношению к врагам своим. Кстати, вы не знаете, куда столь спешно увели вашего подопечного эти четверо камикадзе в сером одеянии?
– Вот! – почти торжествующе уловила момент Фройнштаг. – Теперь настал мой черед в течение нескольких минут изменить ваше мнение о моих собственных способностях и о заслугах женщин перед разведкой.
Пересказ Лилией того, что ей поведал шейх Хайраддин, обер-диверсант рейха выслушал с несвойственным ему вниманием и с еще более несвойственной серьезностью.
– Я недавно встречался с этим иезуитом на вилле «Витторио» Розанды Лукании, во время переговоров. Там действительно шла речь о хранителях династии Христовой крови, о Всемирном Правительстве, сплошь составленном из масонов… Но поскольку олицетворял эту организацию «бедный, вечно молящийся монах Тото…», мне и в голову не приходило, что Рене де Шато способен занимать во всемирной масонской своре сколько-нибудь высокую ступень.
И вот тогда Фройнштаг победно улыбнулась; представился случай отыграться.
– Как жаль, господин Скорцени, что по чину и статусу мне не положено объяснять вам, почему есть все основания считать ваш разведывательный рейд на виллу княгини Лукании полностью провальным. Имея в своем полном распоряжении столь информированную светскую львицу-дипломата, вы так и не сумели выудить у нее ту главную информацию, ради которой были направлены в ее прелестное логово.
– Но-но, Фройнштаг, не забывайтесь, – недовольно проворчал обер-диверсант рейха. – Вы же прекрасно знаете, что на вилле Розанды я находился по совершенно иному поводу.
– Вот видите, вы всего лишь говорите о поводе для посещения виллы, я же говорю о результате, которого вы, в принципе, могли бы достичь, однако так и не достигли, всячески, – с особой интонацией произнесла Лилия это свое «всячески», – эксплуатируя эту внебрачную дочь разведки.