Как только Скорцени и Фройнштаг опустились на заднее сиденье старенького потрепанного местным бездорожьем «опеля», водитель тут же решил проявить смекалку:

– Время обеденное, и я так понимаю, что везти вас следует в ресторан «Арена гладиатора»? – спросил он на вполне сносном германском, по произношению своему очень напоминающим язык швейцарских швабов.

– Неужто самый дорогой в вашем городке? – поинтересовался Скорцени.

– Ни дорогих, ни роскошных здесь не водится. Их нужно искать на Корсике, скажем, в Бастии, а еще лучше – в Аяччо… Что же касается «Арены гладиатора», то он самый высокогорный на острове. Из его веранды открывается вид на залив, хребет и красивейшую горную долину. Назовите мне еще один ресторан мира с такими видами, и я целый день буду катать вас по острову бесплатно.

– Считайте, что нам таковые не встречались, – сухо отрубила Фройнштаг. – К тому же с нас хватит дороги до вашей несравненной «Арены».

Не желая встревать в их стычку, Скорцени, по привычке, оглянулся: хвоста не наблюдалось. Да и откуда ему взяться на этом островке? Тем не менее обер-диверсант рейха еще несколько раз настороженно оглядывался.

Это и в самом деле была обычная горная дорога, с выбоинами, крутыми поворотами на некоем подобии серпантина, и, конечно же, со следами камнепада по обочинам. Какое-то число своих клиентов ресторан из-за нее, очевидно, терял. Однако тех, кто все же добирался до него, вознаграждал видами, открывавшимися из застекленной веранды, которые действительно впечатляли, причем каждый по-своему.

Скорцени так увлекся этим зрелищем, что не только не торопился с едой, но и не обратил внимания на вошедшего в зал мужчину лет сорока пяти, одетого в традиционное для иезуитов черное одеяние. Зато Фройнштаг заметила его сразу же, как только монах переступил порог. А пока он приближался, оберштурмфюрер успела одну руку положить на руку Отто, а другой сжать рукоятку лежавшего в приоткрытой сумочке вальтера.

– И я тоже рад приветствовать вас, госпожа Фройнштаг, – мельком оценил ситуацию иезуит, на несколько мгновений задержав взгляд на стоявшей на краю стола сумочке. – Ваш спутник понадобится мне всего лишь на два слова.

– Насколько мне помнится, нас друг другу не представляли, – настороженно следила за ним Лилия.

– Это упущение легко исправить. Климент, монах ордена Василиан. Нам, господин Скорцени, приказано передать радиограмму и сопровождать вас до возвращения на яхту.

– Вы сказали «нам»? – попытался уточнить оберштурмбаннфюрер, ну тут же боковым зрением зафиксировал еще одного такого же крепыша, оставшегося у входа в ресторан, в котором, кроме нескольких пожилых туристов, трапезничавших в отделенном стеклянным перегородкой зале, никого не было. И решил, что никакие объяснения уже не нужны.

«Отбываю на переговоры по поводу привлечения судов для организации туристического маршрута, – говорилось в радиограмме. – Уверен, что особых проблем возникать не будет. Жду вашего выхода на связь. Фрегат-капитан».

Прочтя этот текст, обер-диверсант рейха удивился вдвойне. Во-первых, наивности «великого шифровальщика» – князя Боргезе, который таким образом решил сообщить ему о переговорах относительно мини-субмарины «Горгона» и парохода «Умбрия». А во-вторых, тому, что кто-то уже сумел «засветить» его рейд к острову Жираглиа, и что радиограмма сумела настичь его даже в этом горном ресторане.

– Я хочу знать, фрау Фройнштаг, есть ли на этой планете такая местность, где бы я мог скрыться, затеряться, раствориться в обыденности бытия?

– До тех пор, пока рядом с вами нахожусь я, мой оберштурмбаннфюрер, – состроила хитроватую рожицу Лилия, – это невозможно. Моя популярность настолько велика, что рядом со мной время от времени «рассекречивают» и никому не известного, совершенно неприметного, почти двухметрового «человека со шрамами», фотографии которого растиражированы сотнями газет и журналов всей Европы. Спутницу неудачно подобрали, обер-диверсант рейха, вот в чем ваш просчет!

Восприняв ее подковырку, Скорцени лишь иронично прищурился в ответ и тут же поинтересовался у Климента:

– Кто был последним в цепи посредников между мной и автором этой радиограммы?

– Хорошо известный вам брат Тото из монашеского ордена василиан, пребывающий сейчас на Корсике.

– Все тот же «бедный, вечно молящийся монах» Тото… – после каждого слова кивал головой Скорцени.

– В свое время он уже связывался с представительством на Жираглиа корсиканского епископата, поэтому здесь все ясно. А вот кто и каким образом выходил на него из Рима или откуда-то еще, на этот вопрос я ответить не способен.

– Да я и не требую каких-либо разъяснений, – мягко улыбнулся обер-диверсант рейха.

– Но если уж на Корсике знают, что вы прибыли сюда, значит, вам стоит поостеречься. Далеко не все французы, и здесь, и на Корсике, в восторге от того, что бывшие офицеры СС, особенно запятнавшие себя службой в СД и гестапо, по-прежнему разгуливают городами Франции. Считайте эти мои слова цитатой.

– С вашего позволения, брат Климент, я не стану ни записывать эту цитату, ни тем более – заучивать. Но хотел бы узнать у вас как у знатока подобных цитат: кто просил брать меня под свою опеку? В радиограмме об этом нет даже намека.

Иезуит немного замялся, ему явно не хотелось говорить на эту тему.

– Мне запрещено сообщать вам об этом, оберштурмбаннфюрер, но…

– Не тушуйтесь, брат Климент, – подбодрила его Фройнштаг. – Большего греха, нежели скрывать правду от, цитирую, «самого страшного человека Европы», все равно не существует. И если уж сам Скорцени позволяет вам нарушить данное кому-то слово, – считайте, что святости этого слова уже не существует.

Скорцени трудно было понять, что именно повлияло на решение иезуита – то ли его суровый тон, то ли философские рассуждения Лилии, но тот признался:

– Просьба об этом содержится в другой радиограмме, пришедшей из Рима, точнее, из службы безопасности Ватикана.

– Причем охрана была поручена именно вам?

– Понимаю, что первому диверсанту рейха не пристало полагаться на опеку и опыт некоего монаха из ордена иезуитов. Но, может быть, вас успокоит тот факт, что, люксембуржец по национальности, я не так уж и давно служил командиром взвода разведки 1-го полка «Иностранного легиона», а затем был инструктором по диверсионной подготовке в разведывательно-диверсионной школе, базировавшейся в алжирском Оране.

– Такое «рекомендательное письмо» из вашего армейского прошлого заставляет несколько по-иному взглянуть на вас.

– Как и на брата Креза, у которого приблизительно такой же армейский послужной список, – кивнул иезуит в сторону своего коллеги, присевшего за столиком у самой двери.

– А два пистолета носите потому, что приучены стрелять «по-македонски», с двух рук, – решила проявить свою наблюдательность Фройнштаг, указывая взглядом на пистолеты, спрятанные под мышкой и сзади, за брючным ремнем, – или потому, что не доверяете этому типу оружия?

– Все просто: чем больше при мне оружия, – почти молниеносно извлек иезуит из брючного кармана нож с «выстреливающимся» лезвием, – тем я чувствую себя увереннее. Увы, банальный фронтовой синдром. Кстати, – без какой-либо паузы молвил Климент, – с вами, господин оберштурмбаннфюрер, хотел бы встретиться один человек.

– Из корсиканских сепаратистов? Насколько я знаю, после своей победы над французскими завоевателями вожди сепаратизма хотели бы видеть остров Жираглиа в составе «Великой Корсики», – уже явно блефовал обер-диверсант рейха.

– Что вы, местные сепаратисты считают этого человека по кличке Мачете своим врагом.

– Значит, он германец, из тех, кто служил в Корсиканской бригаде СС, и тех, на кого сейчас рассчитывают вдохновители подпольных подразделений ОАС.

– Да вы и в самом деле «самый страшный человек Европы», – сдержанно поразился его догадливости Климент.