…В последние несколько дней полковник Курбатов просыпался по утрам с таким духовным озарением, словно на самом деле не просыпался, а, наоборот, впадал в некий райский, божественно-летаргический сон. Вот и сегодня, разбуженный лучами утреннего солнца, он еще какое-то время возлежал на застеленном на всю ширину каюты царственном ложе, с трудом осознавая себя посреди всей этой белизны подушек, перин, простыней и ослепительно белой, величественной драпировки стен.

В течение многих лет полковник привыкал к тому, чтобы просыпаться на циновках убогих маньчжурских хижин и на хвойных «перинах» таежных охотничьих заимок; в блиндажах учебных полигонов или на случайных диверсионных лежках. Вот почему сейчас он с таким трудом ввергал себя в мирскую безмятежность ватиканской яхты, едва заметно покачивавшейся у причала, в глубине уютной скалистой бухты, которая увенчивалась белокаменной виллой «Орнезия», сотворенной здесь некогда по образу и подобию охотничьих королевских замков.

Лишь томный вздох заставил Курбатова повернуть голову, чтобы увидеть окаймленное золотистой короной волос загорелое лицо княгини Марии-Виктории Сардони, римские черты которого не разрушали ни слегка утолщенный кончик носа, ни слишком чувственно окантованные вишневыми линиями губы, ни массивный, по-мужски выпяченный подбородок.

– …И все же думаете вы сейчас не обо мне, князь, – не открывая глаз, покачала головой княгиня, когда Курбатов прошелся вожделенным взглядом по ее охваченной розоватым пеньюаром груди и широким, аристократически развернутым, полуприспущенным плечам.

– Если я о чем-то и способен думать в такие минуты, то разве что о том, как же трудно будет после всего этого благолепия вновь привыкать к походной жизни, к залитым дождями окопам и горно-лесным привалам.

– А вам уже не придется привыкать к ним, князь, – томно, по-кошачьи, потянулась Мария-Виктория. – Вы забыли, что после венчания со мной вам даровано подданство государства Ватикан, которое пребывает под защитой международного договора и на территорию которого за всю войну не ступила нога враждебно настроенного солдата.

– Что уже само по себе удивительно, – признал Курбатов, – если учесть, что крохотный Ватикан все эти годы находился посреди воюющей и поражение за поражением терпящей Италии.

– Охваченной к тому же еще и гражданской войной. Тем не менее под особой экстерриториальной защитой пребывает и ватиканская вилла «Орнезия», вместе с участком земли и бортом яхты, тоже, в целях безопасности, принявшей теперь название «Орнезия». Кстати, наша экстерриториальность признана даже командованием партизан-гарибальдийцев.

– Уму непостижимая предусмотрительность.

– Но ведь счастливым вы чувствуете себя не из-за этой защищенности, разве не так? – неожиданно завершила княгиня Сардони, припадая губами к мощному плечу своего красавца-славянина.

Курбатов понимал, что ответ его предопределен самой романтической чувственностью этой женщины, убежденной, что счастье бывшего маньчжурского стрелка заключается в самой возможности находиться рядом с ней – влюбленной, преданной и даже повенчанной. Однако признание этого показалось полковнику настолько банальным, что он лишь нежно потрепал ее по плечу и трепетно провел пальцами по подбородку.

– Еще недавно я даже представить себе не мог, что где-то в центре Европы все еще существуют такие благостные уголки, а главное, что мне представится возможность блаженствовать в одном из них.

В брачное ложе свое они залегли задолго до заката, сразу же после свадебной прогулки по Генуэзскому заливу, с которого открывались вершины Лигурийских Апеннин; и вечер, а также вся первая часть их брачной ночи выдались до самозабвения бурными. Только поэтому они искупали теперь свою небиблейскую страсть по-юношески робкими «поцелуями невинности».

– Как это по-рыцарски было со стороны Скорцени – познакомить нас, – молвила княгиня, и тут же настороженно взглянула на Курбатова, напряженно ожидая его реакции.

Для полковника не было тайной, что Сардони не раз предавалась любовным утехам с обер-диверсантом рейха, но мало ли когда и с кем предавался подобным утехам он сам – закоренелый странник войны! Тем более что уже в первый день знакомства княгиня намекнула: Скорцени слишком одиозен, чтобы получить право на виллу «Орнезия», вотчину папы римского. Слишком длинный шлейф авантюр и грехов тянется за ним, чтобы их можно было отмаливать в окружении понтифика, пусть даже и в самом дальнем.

– Нам обоим хорошо известно, княгиня, какая роль отводится этой вилле в послевоенном мире.

– В послевоенном диверсионном мире, – едва слышно обронила Мария-Виктория.

– …И почему Скорцени так привязан к ней, – дипломатично ушел полковник от слишком уж опасной темы. Каковой бы ни была предыстория их знакомства и какие бы личности ни стояли за ним, Курбатову нравилась эта женщина. Причем нравилась теперь уже независимо от воли обер-диверсанта рейха и благосклонности папского «двора».

– Планы Скорцени превратить «Орнезию» в международный, экстерриториальный разведывательный центр вполне объяснимы. Тем более что в его появлении заинтересованы не только в Берлине, но и в Лондоне, Вашингтоне, Мадриде… – княгиня давала понять, что она посвящена и в планы обер-диверсанта рейха, и в историю появления на вилле самого Курбатова. – Именно здесь диверсионные кумиры вчерашних военных противников смогут встречаться, как на нейтральной территории. Через нее же будет пролегать и один из каналов спасения тех, кому уже не будет места на территории оккупированной Германии. То есть с намерениями Скорцени все ясно. А вот почему опекать русского полковника Курбатова с таким рвением взялась все еще нестареющая «папесса» Паскуалина Ленерт[38], это для многих пока что остается загадкой, – многозначительно улыбнулась Сардони.

– Почему-то я этого не заметил, – покривил душой полковник, не желая оказываться жертвой ревности сразу двух влиятельных женщин.

– Неужели вы считаете, что без покровительства «папессы» вы смогли бы так легко получить подданство Ватикана, которого куда более известные в мире личности добиваются десятилетиями преданнейшего служения папскому престолу?

– По крайней мере теперь я знаю имя своего покровителя.

– Покровительницы, мой князь, покровительницы, – игриво помахала пальчиком перед лицом маньчжурского стрелка княгиня Сардони. – Кстати, это она предложила вас на должность начальника охраны виллы, предусматривающее неплохое жалованье.

– Для меня это тоже новость. Однако понимаю, что в нынешнем моем положении диверсиями много не заработаешь.

– О диверсиях, мой полковник, забыть. Отныне никаких диверсий, вас ожидает иное предназначение.

Когда они поднялись на палубу, солнце уже согревало охладевшие за ночь воды Ривьеры-ди-Леванте, а сама окаймленная виноградными холмами вилла «Орнезия» напоминала белоснежный лайнер – то ли пока еще не спущенный на воду, то ли уже выброшенный на берег. В то время как сама яхта казалась всего лишь скромным пристанищем морских бродяг, нашедших приют и защиту у борта этого красавца. И ничего, что и вечерняя прогулка по Генуэзскому заливу, и сама брачная ночь их проходила под рев американских «летающих крепостей» – в конце концов в этом тоже был некий шарм.

– На виллу прибыл оберштурмфюрер СС барон фон Норген! – выглянул из капитанской рубки ее обладатель бывший сержант американской морской пехоты Шеридан, прижившийся на вилле чуть ли не с самого начала войны. – Из отдела диверсий СД. Просит незамедлительно принять его, поскольку время не терпит.

Курбатов и Сардони, завершавшие свой завтрак в легком белом шатре на палубе, удивленно переглянулись.

– Мы-то с вами о диверсиях забыть можем, но дело в том, смогут ли забыть в диверсионном отделе СД о нас с вами? – молвил Курбатов, предчувствуя, что любовно-морская романтика его на этом лигурийском побережье способна завершиться как-то слишком уж поспешно и… незавершенно.

– Я подумала о том же. Вы знакомы с этим офицером СД?

– Знаю только, что в свое время он проходил подготовку для действий против русских с территории Маньчжурии, в сотрудничестве с японскими самураями и что теперь считается специалистом по Дальнему Востоку.

– О Господи, только не Маньчжурия, – молитвенно произнесла Мария-Виктория, женственно передергивая плечами. – Только не азиатчина. Уж кто-кто, а вы через это прошли, полковник, поэтому у вас есть все основания отказаться. В том числе и по морально-этическим соображениям, учитывая что… – запнулась она на полуслове, словно на острие штыка наткнувшись на холодный, непонимающий взгляд голубоглазого славянского гиганта.

– Сообщите оберштурмфюреру, что через пятнадцать минут мы встречаемся на террасе, – молвил князь Шеридану, направляясь в каюту, чтобы облачиться в строгий серый костюм. По настоянию «папессы» Паскуалины, являвшейся теневой, а потому реальной хозяйкой виллы, присутствие на территории «Орнезии» мужчин в военных мундирах, в том числе итальянских, было крайне нежелательным.

Когда Курбатов поднялся на нависшую над заливом террасу, барон фон Норген уже скучал там за бутылкой корсиканского вина и бутербродами с ветчиной. Он тоже был в гражданском одеянии, но при появлении полковника подхватился и, поприветствовав его аристократическим поклоном, представился с такой подобострастностью, словно стоял перед фельдмаршалом. С некоторых пор диверсионный талант этого русского он чтил так же, как и талант самого обер-диверсанта рейха.

– Скорцени представлял нас друг другу, – напомнил фон Норген, получив разрешение сесть и наблюдая, как Курбатов, на правах хозяина, наполняет его бокал. – Кроме того, я с восхищением знакомился с материалами, которые хранятся в вашем досье или недавно получены по каналам японской разведки и дипломатическим каналам Маньчжоу-Го. Признаюсь, я восхищен рейдом ваших маньчжурских стрелков, как, впрочем, восхищены им и в отделе диверсий…

– Что вас привело сюда, оберштурмфюрер? – вежливо, но твердо прервал его полковник. – Не скрою, мне известно о давнишней подготовке вашего отряда несостоявшихся «японо-диверсантов», господин «швабский самурай», как именуют вас в диверсионных коридорах СД.

– Вы правы: «несостоявшихся», – признал барон. – Тем не менее все те люди, которые включены в ваш новый отряд, – поспешно выложил он на стол перед Курбатовым листик со списком диверсантов, – обстреляны и прошли специальную горно-пустынную подготовку. Вот их имена: гауптштурмфюреры Зарински и Рейнер, – по памяти перечислял он, – унтерштурмфюрер Штомберг, оберштурмфюрер Шольз, штурмбаннфюрер Анскен и конечно же ваш покорный слуга. Альпинистская подготовка, подготовка на выживание в горах…

– Стоп-стоп, барон, стоп! – с трудом вклинился в его доклад Курбатов. – О каком таком отряде идет речь?! Вы о чем это? – потряс он в воздухе списком диверсантов.

– О «Маньчжурском отряде», естественно, – спокойно объяснил фон Норген, изобразив на своем херувимском личике эдакое умиленное удивление. – Разве вас не известили?

– То есть с этими «швабскими самураями», среди которых нет ни одного русского, мне предстоит идти через всю Россию назад, до маньчжурской границы?!

– Русским в этой международной группе будете вы, господин полковник, Америку будет представлять известный вам морской пехотинец Шеридан, поскольку согласие он уже дал; норвежца и бельгийца мы получим из числа научных сотрудников исследовательского института «Аненербе». Рейхсфюрер СС Гиммлер, под патронатом которого проходит подготовка нашей экспедиции, обещал лично позаботиться об этом.

– Вы называете это «экспедицией»? – саркастически ухмыльнулся Курбатов.

– Мы хотели включить в состав группы и известного вам барона фон Тирбаха, однако согласия он пока что не дал. И еще: наш представитель в Ватикане ведет переговоры с окружением папы, чтобы понтифик признал эту экспедицию сугубо научной и ввел нашу группу под покровительство Ватикана. Руководитель «Содалициум Пианум»[39] прелат Бенини уже загорелся этой идеей и готов подключить к эскпедиции своего сотрудника из представительства в Непале.

– Постойте, барон, что-то я так и не пойму: куда все-таки направляется эта группа? Какова ее цель?

Фон Норген подождал, пока служанка расставит тарелки с нарезанными на них ломтиками корсиканского сыра и удалится, а затем вполголоса произнес:

– Официально будет объявлено, что отправляется она в Маньчжурию. Однако на самом деле, князь, все то, что творится сейчас на полях сражений, нас уже не касается; ибо нам предстоит отправиться на поиски Шамбалы, и происходить это будет в рамках операции имперской важности под кодовым названием «Нимб Шамбалы». Маршрут и научно-легендарная мотивация нашей экспедиции уже подготовлены.

Курбатов привалился к спинке кресла и с минуту задумчиво всматривался в видневшиеся невдалеке скальные очертания прибрежного островка.

– Скажите, вам, лично вам, барон, а также Скорцени и всем прочим, причастным к операции, не приходило в голову, что я могу отказаться от участия в этой самоубийственной авантюре?

– И не могло прийти, князь, – спокойно парировал фон Норген. – Слишком уж она самоубийственна, эта авантюра, чтобы вы могли отказаться от участия в ней. Неужели не понятно, что не пройдет и месяца, как вы, один из лучших диверсантов мира, взвоете в этих стенах от тишины, спокойствия и семейного уюта.

Курбатов оглянулся, нет ли поблизости Марии-Виктории Сардони, и, наклонившись к Швабскому Самураю, заговорщицки спросил:

– Вы и в самом деле считаете, что я способен был бы продержаться в этих стенах еще целый месяц?!

– В таком случае, – понизил тон оберштурмфюрер СС, – докладываю, что заместителем командира группы назначен я и что сбор группы произойдет через неделю. Место сбора и аэродром будут указаны отдельно, а формированием группы поручено заниматься мне. Общее руководство конечно же осуществляет Отто Скорцени. По секрету скажу, что он и сам не прочь бы отправиться в эту экспедицию, будь на то воля фюрера, но сейчас он нужнее там, в рейхе.

– Мне тоже хотелось бы пойти в эту экспедицию вместе со Скорцени.

– В эдакой группе супер-коммандос, – поддержал его барон. – Если вы как командир окажетесь не согласны с кандидатурой кого-либо из бойцов, ваше мнение будет учтено, – произнес он, поднимаясь из-за стола. – Честь имею, князь.

* * *

Они стояли перед Курбатовым – суровые, молчаливые и обреченно-решительные. Десятеро коммандос – на затерянном в глубине Баварских Альп и продуваемом холодными ветрами плато, лишь недавно расчищенном под секретный запасной аэродром укрепрайона «Альпийская крепость».

Чтя традицию, полковник обошел строй и, останавливаясь перед каждым из коммандос, молча, напряженно всматривался в его лицо. Это были минуты веры в себя и в того, кому предстоит погибать вместе с тобой; минуты выбора, минуты сомнений и чести. И как же лица этих, по существу, незнакомых Курбатову парней, напоминали сейчас лица маньчжурских стрелков, которых он еще совсем недавно уводил в бессмертие с какого-то лесного плато северной Маньчжурии.

– …И запомните: даже если никому из нас вернуться из этой экспедиции не суждено, – жестким, командным голосом произнес полковник Курбатов, – все равно каждый истинный мужчина счел бы за честь оказаться в одном строю с нами. Так что – вперед, маньчжурские стрелки! История и небо нас рассудят!