– А вы не убьете меня?

– Нет, – Курбатов попытался ответить как можно скорее, чтобы Ксения не заподозрила его в том, что задумался над ответом.

– Это правда, не убьете?

Остальные диверсанты сидели на кухне. От комнатушки, в которую он завел девушку, их отделяла довольно просторная проходная комната. Но все же их громкие голоса – голоса подвыпивших мужиков – и гренадерский хохот долетали сюда, заставляя настораживаться. Князь не верил, что кто-то из них решится войти без разрешения, и все же…

– Не надо об этом. Никто не посмеет тронуть тебя.

– Разве ж вам можно верить?

Губы ее нежны и податливы. От них немного веет спиртным – сам же и угостил, – однако Курбатов пытался не замечать этого.

Грудь, так поразившая его своей непорочной первородностью и красотой форм, оголена, и пальцы Курбатова ложатся на нее с той же пугливой нежностью, с какой прикасались бы к груди невесты на брачном ложе.

– Вы что же, не беглые, всамделишные офицеры?

– Всамделишные.

– Настоящие, русские?

– Я похож на немца? Нет, а на японца?

– Тому, кого оставили со мной, не поверила. Решила, что переодетые беглые. Или банда какая…

Уже совершенно обнажив ее тело, Курбатов все еще сдерживал желание наброситься на Ксению. В ее тихом голосе, плавных движениях рук, нежно касавшихся его шеи, в покорности, с которой легла рядом с ним на кровать, чувствовалось что-то такое, что заставляло Курбатова относиться к этой девушке как-то по-особому. Без того озверения, с каким мог относиться, зная, что никуда ей не деться и что в комнате рядом нетерпеливо дожидаются своей очереди еще несколько истосковавшихся по женскому телу молодых мужчин.

– Офицер, что охранял тебя, рассказал, что вытворяли твой жених и будущий тесть с беглыми?

– Страшно все это, Господи. Страшно-то как… – молитвенно закрыла глаза Ксения.

– Но ведь ты знала, каким нелюдским промыслом подрабатывают они себе на хлеб, – произнес князь без всякого осуждения.

Какие-либо слова уже были неуместными. Исцеловав грудь, Курбатов ласкал теперь ноги девушки. И она тоже тянулась к нему, покорно и доверчиво тянулась… Это приятно удивляло Ярослава, заставляя оттягивать момент, когда трогательная нежность ласки должна переплавиться в неистовость обладания.

– Что выдавали беглых – слышала. Но это никого не удивляло. У нас полдеревни стукачей. А вот про руки… Что отрубали руки и получали за это деньги… Об этом услышала от вашего офицера.

– Он не трогал тебя? – вырвалось у Курбатова.

– Нет, что вы?! – испуганно отшатнулась Ксения. – Нет-нет. Меня это даже удивило. Очевидно, без вас не решался.

– Почему ты… с такой покорностью? Без крика, слез, причитаний?

Они оба понимали, что возможности вот так, откровенно, поговорить у них больше не будет. И старались всячески поддерживать этот диалог, подбрасывая и подбрасывая в него слова, словно сухие ветки в угасающий костер.

– Так ведь поняла, что судьба моя такая.

– Судьба… Кто способен предопределить ее?

– Людоловы. Кругом зверье и людоловы, – задумчиво твердила Ксения, погруженная в свои мысли и тревоги. – Смерти боюсь, смерти. Вы ведь их всех троих… Я же вроде как свидетельница.

Курбатов мрачно кивнул. Ему было неприятно, что девушка заговорила о себе как о свидетельнице. Но страшная правда положения, в котором она оказалась, как раз и заключалась в том, что оставить ее в живых для диверсантов равносильно самоубийству. И все, кто находился сейчас в доме, прекрасно понимали это.

– Тебя здесь не было, ты ничего не видела. Не была и не видела. В этом твое спасение. И теперь, и потом, когда к тебе начнут подбираться энкавэдисты.

– Я ничего не скажу им, ничего. Только бы ты спас меня, только бы спас. Я и забеременею от тебя, – тихо прошептала Ксения ему на ухо, ощутив, как вожделенный огонь страсти охватывает все ее женское естество. – И рожу от тебя. Сына. Кто будет со мной потом, уже не важно – ведь так, ведь правда? – выспрашивала она, то впадая в безумие экстаза, то возвращаясь к осознанию, что отдается тому, кто ей действительно понравился. – Ты мой, князь, ты мой… князь.