Дом хорунжего Родана стоял вроде бы не на отшибе. Но усадьба врезалась в мрачноватую, поросшую высокими травами опушку кедровника, перепаханного каменистым оврагом, который тянулся до руин монастыря. Да и сама местность придавала сложенному из дикого камня дому вид отшельнического пристанища.

При последнем отступлении войск атамана Семенова его контрразведка оставила Родана в тылу большевиков. Немного подлечившись после легкого ранения, он добровольцем вступил в кавалерийский полк красных, заявив, что семеновцы мобилизовали его насильственно. Хорунжий был хоть и из зажиточных, но все же крестьянин, и это несколько размягчало бдительность чекистов. Тем более что красным позарез нужны были опытные командиры и военспецы, которых в этой отдаленной местности найти нелегко.

– По описанию узнаю, – холодно встретил хорунжий Курбатова, когда тот поздним вечером объявился у него на пороге и назвал пароль. – Сообщили уже. Могучий ты парень. Мало теперь таких – сабельными косами выкосило.

– Со мной девять бойцов. Нам нужно денек пересидеть, отдохнуть.

– Если это вы эшелон под откос завалили, деньком не обойдется. И к себе не пущу. Вас тут теперь много бродит. За каждого голову под секиру подставлять не резон.

– Я не терплю, когда со мной разговаривают в таком тоне, – с убийственной вежливостью объяснил ему ротмистр. – А все ваши желания, отставной хорунжий, способна удовлетворить одна-единственная пуля.

Приземистый, до щуплости худощавый, Родан был похож на исхудавшего мальчишку. Но рядом с гигантом-ротмистром эта невзрачность его просто-таки выпирала. Родан почувствовал это, осекся и отступил к двери, ведшей в соседнюю комнату.

– Так и зовите меня отставным хорунжим, – самым неожиданным образом изменил он ход разговора. – Мне это приятно.

– Принято, господин отставной хорунжий. Тем более что и кличка ваша, если помнится, «Хорунжий». Агент «Хорунжий».

– А вы, как мне сказали, являетесь родовым князем, – остался верным своей манере вести беседу Родан.

– В армии я стараюсь не очень-то вспоминать об этом.

– Нет, вы – русский князь, и об этом нужно помнить всегда, – почти торжественно произнес хозяин пристанища.

– Если только вы действительно князь, – вдруг донесся из соседней комнаты бархатно-гортанный девичий голос.

Курбатов оторвал взгляд от щуплой неказистой фигуры отставного хорунжего и за ней, на пороге, между двумя частями оранжевой портьеры, увидел ту, кому этот голос принадлежал.

– Это вы усомнились в моем родовом титуле?

– Но ведь вы действительно белый русский офицер и настоящий князь? – почти с надеждой спросила девушка.

– Алина… – с мягкой укоризной попытался усовестить ее отставной хорунжий.

– Но ведь ты же знаешь, как я ждала, когда в этом доме появится наконец если уж не князь, то хотя бы настоящий русский офицер, а не это недоношенное быдло в красноармейских обмотках.

– Что правда, то правда, – покорно признал Родан. – Ждала.

Наступило неловкое молчание. В сумраке комнаты Курбатов едва различал черты лица девушки, но все равно они представлялись ему довольно миловидными и даже смазливыми. Ротмистру стоило мужества, чтобы в ее присутствии строго спросить хозяина дома:

– Кто эта женщина? Мне ничего не было сказано о ней.

– Эта женщина в шестнадцать лет уже была сестрой милосердия в войсках Врангеля, – ответила вместо Родана Алина. – Надеюсь, такая рекомендация вас устроит?

– Сколько же вам лет? – не сдержался Курбатов, извинившись, однако, за столь неуместный вопрос. Но в ответ услышал гортанный смех Алины.

– Этого уже не помнит даже мой ангел-хранитель.

– Дело не в том, сколько ей сейчас лет, ротмистр, – молвил Родан, вмешиваясь в их разговор, – а в том, что кроме сестры милосердия она была еще и разведчицей. Причем ее специально готовили к этому. А в Киев ее заслали уже из Югославии, после окончания разведывательно-диверсионной школы, и продержалась там Алина до взятия этого города немцами.

– Почему же не перешли на их сторону? – поинтересовался Курбатов.

– Зачем? Чтобы меня опять заслали в тыл красным? Но ведь во второй раз укореняться будет сложновато.

– Вместе с красным госпиталем она отошла в глубокий тыл, в Самару. Там относительно безопасно: и до линии фронта далековато, и подозрения ни у кого не вызывает.

– Позвольте, так вы должны были находиться сейчас в Самаре? – насторожился Курбатов. – Странно. Дело в том, что именно в Самаре я должен был встретиться с фельдшером Гордаевой.

– Вам дали мою явочную квартиру?! – вскинула подбородок Алина. – И Хорунжего, и мою?! Чтобы, в случае вашего провала, энкаведисты могли раскрыть всю нашу сеть?!

– Не волнуйтесь, Фельдшер, – вспомнил Курбатов, что псевдоним этого агента тоже соответствует ее профессии. Те, кто присваивал их этим двум агентам, особой фантазией себя не утруждали. – Мне доверяют. К тому же у меня есть предавший наше движение агент, которого я должен буду сдать красным в случае своего провала. Сам этот жертвенный баран к коммунистам с повинной пока что не явился, однако же и работать на нас отказывается.

– Прекрасный ход, – удивленно повела подбородком Алина. – Надо бы взять его на вооружение. А приехала я сюда не потому, что сдали нервы. Обычная побывка, если к тому же учесть, что хорунжий – мой кузен.

– Мой вам совет: поскорее успокаивайте свои нервы и возвращайтесь в Самару. Вы нужны мне там. А еще лучше – в Киев.

– Уже пытаетесь командовать? – игриво удивилась Алина.

– Она прибыла сюда в мундире младшего лейтенанта медицинской службы, – вмешался Хорунжий.

– Вот как? – окинул взглядом фигуру женщины Курбатов и только теперь обратил внимание, что любимая казачками просторная цветастая кофта соединялась на ее теле с ушитыми солдатскими галифе.

– Причем мундир этот – не из новогоднего маскарада, она и в самом деле служит в военном госпитале, – назвал истинную цену этого одеяния Родан. – И здесь она в отпуске. В родные края перед – отправкой на фронт. Правда, в родной станице своей, что в соседнем районе, ей лучше не показываться, но все же… Да и мы тоже много лет не виделись. Так что вернуться будет несложно. Прикиньте, может быть, лучше возвращаться вместе: офицеры, земляки, едут на фронт… А то ведь она прибыла сюда еще и с умыслом.

– Уйти за кордон, к Семенову?

– Так точно: добраться до Маньчжурии, под крыло атамана, – подтвердил Родан.

– Как жаль, что вы не в том направлении движетесь, ротмистр, – молвила военфельдшер. – Может, действительно пора возвращаться к маньчжурским сопкам атамана?

Курбатов задумчиво осмотрел Алину. Все же она была поразительно, и просто неправдоподобно молодой для женщины, которая в шестнадцать лет, в Гражданскую, могла быть сестрой милосердия в войсках «черного барона». Слишком молодой и слишком красивой. Что-то не складывалось в этой версии Родана, что-то не стыковалось.

…А вот мысль Хорунжего относительно совместного похода за Урал ему понравилась. Алина, женщина, прошедшая специальную подготовку в разведывательно-диверсионной школе, вполне могла бы прижиться в его группе. Кроме того, появление среди маньчжурских стрелков настоящего красного военфельдшера, с безупречными документами и столь же безупречной армейской легендой, могло бы служить дополнительной маскировкой для его группы, а красота ее отвлекала бы внимание патрулей и энкаведистов.

Вот только для самой женщины этот поход конечно же оказался бы тяжелым и тягостным. Курбатов ведь не собирался прокатить свою группу от Байкала до Смоленска в каком-нибудь попутном эшелоне или на случайных товарняках. Все это пространство он стремился пройти так, как полагалось пройти истинному диверсанту, то есть, как любит выражаться атаман Семенов, сабельно пройти, чтобы огнем и мечом…

– Да не смотрите вы на меня с такой подозрительностью, ротмистр, – хитровато блеснула родниковой голубизной своих глаз Алина. – Все никак не можете подогнать меня по возрасту и внешнему виду под участие в Гражданской войне? И не сумеете. Да только, помилуй Бог: не собирались мы вас дурачить-обманывать. Просто брат забыл уточнить, что сестрой милосердия в войсках Врангеля я стала не в двадцатом, в Крыму, а значительно позже, когда остатки его армии оказались за рубежом, в Болгарии да в Югославии, считайте, уже в тридцать четвертом. А курсы радисток-разведчиц и курсы медсестер, а затем и разведывательно-диверсионную германскую школу я закончила уже в тридцать девятом году. Тогда же и была заброшена в Украину. Почему именно в Украину? Да потому что по матери корни у меня украинские, к тому же я немного владею украинским языком, и даже успела пообщаться с украинскими эмигрантами из свиты гетмана Скоропадского, украинского правителя времен Гражданской войны.

– В таком случае все сходится, – облегченно улыбнулся Курбатов, и не только потому, что открылась «врангелевская тайна» этой фельдшерицы. – Вот только в подробности будем ударяться позже.

– Но обязательно… будем, – стрельнула своими голубыми глазищами Алина.

Все это время не только Курбатов разглядывал военфельдшера, но и она внимательно разглядывала фигуру Курбатова. И хотя, отправляясь в Совдепию, Алина поклялась не увлекаться мужчинами, используя свои женские чары только в разведывательно-диверсионных целях, ротмистр решительно нравился ей. Тем более что он был «свой», красивый и крепкий, да к тому же пребывал в княжеском достоинстве, а к офицерам-аристократам она питала особую слабость.

– Так что мы с вами решим, Хорунжий? – обратился князь к хозяину дома, пытаясь развеять при этом чары этой диверсионной красавицы. – Я имею в виду приют для моих смертельно уставших маньчжурских стрелков.

– Будет вам приют.

– Где именно?

– Вскоре покажу, – уклончиво ответил Родан, предостерегающе оглянувшись на сестру, очевидно, не желал, чтобы о будущем пристанище диверсантов-семеновцев знала даже она.

– Но сначала вы, лично вы, отдохнете хотя бы пару часов у нас, – отозвалась Алина уже откуда-то из-за двери. Причем голос ее вновь звучал бархатно, с томным придыханием. У этой женщины и в самом деле был прекрасный, воистину завораживающий голос.

– Принято. Схожу к своим, прикажу пока что отдыхать в том укрытии, где находятся, пока для них приготовят место ночлега и еду.

– Только сразу же возвращайтесь сюда, – предупредила Алина. – Мы вас будем ждать.

– Вернусь. Тем более что стрелки мои расположились недалеко.

– Скажите им, что, как только стемнеет, так сразу же и определим их на ночлег. По походно-армейским понятиям вполне даже пристойный.