Визиты Лео на квартиру к Потемкиным после отъезда Кирилла Самсонова стали ежедневными.
Поначалу Настасья Дмитриевна принимала модного антрепренера неохотно, скорее из вежливости. Бегство Лизы незамеченным для столичной общественности не осталось. Какая-то дешевая бульварная газетенка даже родила фельетон об известной девице П., которой так понравилось дрессировать сибирских медведей, что она бросила одного, только укротив, и помчалась в Сибирь, искать следующую жертву в тайге. Потемкина после такого вообще перестала выходить из дому, а уж принимать кого – и подавно. Однако Ренкаса терпела, но исключительно после его откровенного признания: выполняет волю своего друга и благодетеля, Кирилла Прохоровича, не оставляет Настасью Дмитриевну одну.
Вежливое терпение скоро сменилось ежедневным нетерпеливым ожиданием. Лео, вхожий во многие дома и бывающий, казалось, везде, был для немолодой княгини кладезем информации, потому Потемкина ощущала себя в гуще петроградской жизни, не трудясь покидать квартиру. Кроме того, Ренкас взял привычку регулярно приносить свежие пирожные к чаю, всякий раз – другие. И это притом, что совсем недавно вступило в действие странное распоряжение властей, запрещающее выпечку тортов, пирожных, печений и прочих сладостей. Якобы для экономии яиц, сливок и сахара. Что пирожные: кухарка жаловалась – хлеба в Петрограде стали отпускать в обрез, у лавок и магазинов с мучным появились «хвосты». А Ренкас рассказал: с недавнего времени в ресторанах после того как платят по счету, компании разыгрывают между собой оставшийся от трапезы хлеб, и дамы лучших фамилий не считают зазорным заворачивать оставшиеся кусочки в салфетки, чтобы унести с собой.
Вот вам и война, господа! Куда катится Россия – так стала чаще приговаривать княгиня Потемкина.
Сегодня, принеся в фирменной коробке пирожные с миндалем и с той же таинственностью на лице уходя от прямого ответа, как удается раздобыть запрещенное, Лео поведал историю о том, как его нынешним утром пригласили в Охранное отделение.
– Принял некий полковник Хватов, Сергей Петрович, – говорил Ренкас, сам разливая чай. – Слово чести, Настасья Дмитриевна, никогда еще не приходилось вот так, прямо, сталкиваться с господами в синих мундирах. Обо всех не скажу, но господин Хватов производит впечатление неглупого человека. Даже интеллигентного… по-своему.
– Да, я слышала от многих: жандармерия – не полиция, там дуболомов не держат, – кивнула Потемкина, поддерживая разговор. – Чего от вас хотели-то, Лео?
– Хотели, хотят и будут хотеть!.. – Лео сделал глоток чаю. – Хватов так и сказал. Надеюсь, говорит, вы понимаете, господин Ренкас: наши встречи будут продолжаться. Ничего, говорю, с цензурным комитетом смирился – смирюсь и с Охранным отделением. Знаете, что ответил полковник? Разница, мол, в том, любезный, что цензуру вы обходите. И вам это прощается, ведь запрет цензуры равен интересу публики. Тогда как запрет Охранного обязателен к исполнению. Нарушение есть государственная измена.
– Господь с вами, Лео! Вы – и измена…
– Жандармы всюду ищут политику, и в случае со мной я их понимаю. Премьера «Танцовщицы», Настасья Дмитриевна, неумолимо приближается. На премьере, в театре, будут первые лица России. Потому Охранное отделение станет проверять каждого, начиная от рабочего сцены, заканчивая мной. Такова, видимо, расплата за возможность принимать у себя в театре сильных мира сего. Более того… – Ренкас многозначительно поднял палец к потолку. – Случайного в нашей жизни не бывает, уж поверьте мне! Мне ведь даже, выходит, в какой-то мере выгодно завести знакомства, а в перспективе – дружбу с высокими чинами из Охранного. Тут и повод появился.
– Помилуйте, Лео, вы – человек искусства, вам-то оно для чего?
Ренкас выдержал короткую, поистине театральную паузу, во время нее допил чай, подчеркнуто аккуратно поставил фарфоровую чашку на столик.
– Именно для того, Настасья Дмитриевна, что я – человек искусства. Задумал новую постановку, которая уж точно будет громкой. Громче «Танцовщицы», я так полагаю, – он подался чуть вперед, проговорил, придавая голосу оттенок таинственности: – Пьеса из жизни Григория Распутина. Каково?
Потемкина поморщилась.
– Фу! Господи, Лео, и вы туда же, Лео? О Распутине газеты чуть не каждый день пишут. А теперь мужику еще и пьесы посвящают. Не будет ли с него? Да и со всех нас? Не жирно ли для мужика, позорящего императорскую фамилию?
Ренкас откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу.
– Настасья Дмитриевна, дорогая вы моя! Полностью с вами согласен по-человечески. Но я ведь не бескорыстный служитель Мельпомены. Я делаю на театре деньги, – он изобразил шелест купюр, потерев большой палец об указательный. – И чутье мне подсказывает: пьеса о Распутине принесет громадные сборы!
– Боюсь, как бы ее не запретил цензурный комитет, – заметила Потемкина.
– Не запрещают же срамные карикатуры на старца и государыню императрицу. Вообще, чем больше скандалов – тем лучше для кассы. И потом, смотря как все подать. Я подозреваю, цензура сама готова пропустить любое произведение, в той или иной мере, как бы точнее выразиться… критикующее Распутина. Кстати, тут мне нужен ваш совет. Хотя я со многими общаюсь, ваше мнение будет не менее важным, Настасья Дмитриевна.
– Я-то чем могу помочь?
– Вы ведь принимаете у себя дам из высшего общества. Среди них обязательно есть такие, кто вхож в ближний круг матушки-императрицы. Так ведь?
Пожилая княгиня сжала губы.
– Да, у нас многие бывали. Только вы забываете, Лео: в свете последних событий наша семья вызывает интерес для светских сплетников. Именно потому я практически не принимаю никого из прежнего круга.
– Но ведь так было не всегда…
– Не всегда, – кивнула Потемкина. – Совсем недавно я могла себе позволить свободно общаться с господами и дамами, близко знакомыми с государыней Александрой Федоровной.
– Неужели о Распутине никто ничего не упоминал?
– Почему же? Признаю – мужик, которому государыня безмерно доверяет, таки вызывает живой интерес.
– Меня, человека постороннего, тоже занимает, неужели влияние малограмотного мужика на царскую семью столь огромно? Я к тому, что на сцене мы ведь можем как подтвердить этот слух, так и развенчать его.
Княгиня вздохнула.
– Ох, Лео! К моему большому личному сожалению, слухи о влиянии мужика на императорскую семью не преувеличены.
– И… как бы так выразиться… политические решения государь тоже принимает практически по указанию Распутина?
– От политики я далека, Лео. Но если слушать вон хоть Кирилла Прохоровича, нашего общего друга… Не без того. Господин Самсонов, случалось, не намекал, а прямо говорил об этом. Ведь он к политике ближе, у него спросите.
– В отъезде, – Лео развел руками. – А мне же трудиться надо, есть он рядом или нет.
– Вы бы, Лео, осторожнее, с этой персоной-то, – сухо сказала Настасья Дмитриевна.
– Чего мне осторожничать? – Ренкас удивленно вскинул брови.
– Скажем, получится ваша постановка о мужике успешной. И тогда станет это чудовище новым идолом России. А ведь стыдно-то, ох, как совестно…
– Обещаю быть очень осторожным. Потому и попытаюсь при возможности поговорить о Распутине с офицерами Охранного. Для чего же мне подходы к ним нужны, личные. Я готов использовать любую возможность и от своего не отступлю. Ну, а балансировать я привык. – Лео положил руку на крышку чайника. – Еще чаю? Пирожные нынче больно вкусны.
Шторы в комнате, где у себя в квартире, в доме на Гороховой улице, спал Григорий Распутин, были открыты. Несколько последних ночей «старец» спал беспокойно, часто просыпался и лежал, глядя перед собой на причудливые тени, которые отбрасывал на обои лунный свет.
Причину беспокойства Распутин объяснить себе не мог, да и не особо пытался. Пока что опасность со стороны многочисленных врагов ему не угрожала. Более того, его поддержка вдруг понадобилась одному из первых лиц в стране – премьер-министру господину Штюрмеру. Ведь это он, Распутин, некогда помог известным людям составить царю благоприятную записку о деятельности уважаемого Бориса Владимировича, которому в политическом продвижении вверх мешала, как и многим в нынешней России, немецкая фамилия.
Конечно, назначение Штюрмера тогда помешало метившим на то же место, и вскоре сначала сам Распутин что-то учуял, а после стало известно: на него готовилось очередное покушение, которое было раскрыто, и расследованием занялась специально созданная комиссия, возглавил которую тот же Штюрмер. Распутин после всего испытал огромное желание убраться из Петрограда хотя бы на время, что и сделал в самом начале весны. Однако вскоре вернулся – государыня не смогла долго терпеть отсутствия «их друга». Все шло, как и раньше, за исключением одного: охранять его персону стали как-то иначе. Покровительство на высших уровнях оставалось, а вот личной безопасности при постоянном наличии рядом агентов Охранного «старец» уже не чувствовал.
«Обложили…» – так не раз говаривал Распутин в последнее время не только себе, но и поклонникам с поклонницами, которые по-прежнему были многочисленными. Он стал еще более недоверчивым, шарахался чуть не от каждой тени и все чаще менял фаворитов. Но все эти думы он не мог собрать воедино, просыпаясь в те редкие ночи, которые проходили без гулянок: ими Распутин пытался заглушить неумолимо приближающийся и необъяснимый пока страх.
Той ночью «старец» тоже решил поначалу, что проснулся сам. И ему только приснилось, что кто-то тронул его за плечо. Но, полежав немного на спине, вдруг почувствовал: это не сон, не ночной кошмар и не ставшие привычными бессонные бдения. Здесь, в одной с ним комнате, кто-то был.
Распутин попытался повернуться на бок. В этот момент над ним нависла высокая темная тень, в лицо ударил тонкий луч электрического фонарика, а как только он вскинул руку, пытаясь закрыться от света, сразу же получил по ней сильный удар. Били рукояткой револьвера – ствол уперся в грудь. Кто стоял над ним, Распутин так и не смог разглядеть. Он вообще не мог шевельнуться от страха. Лишь выдавил из себя слабое:
– Убива-а-а…
– Крикнешь – правда убью! – послышалось из темноты.
– Стрельнешь – услышат… – прохрипел «старец».
– Дурак! Я мимо твоей охраны прошел! Сюда проник! Кто меня тронет, думай головой, Schwein!
– Чего?
– «Свинья» по-немецки. А ты и есть свинья. Грязная и наглая. Понял меня?
К своему удивлению, Распутин понемногу стал приходить в себя.
– Ты кто таков? Пошто страстей нагоняешь, мил человек? – спросил он, щурясь от света и больше не пытаясь прикрыть глаза.
– Тут ты прав: пока только пугаю, – ответили из темноты. – Кто я такой – тебя не касается. Разговор у нас тоже короткий. Ничего тебе объяснять не намерен. Ты сделаешь, как я скажу. Не сделаешь – вернусь и убью сразу. Сонного. Охрана не остановит. Веришь?
Распутин молча закивал головой.
– Тогда завтра придешь к императору. И убедишь его, сам, без посторонней помощи: первый министр Штюрмер – враг Отечества. Немцам продался, черту – без разницы. Знаю, господин Штюрмер – твой протеже. Только ты, мерзавец, ему больше не нужен. А тебе между тем не впервой продавать тех, с кем еще вчера водил дружбу. Так что с тебя не убудет. Государя ты тем более не удивишь ничем. Очередная блажь, новое видение, не важно. Понял меня?
Распутин снова кивнул.
– И главное. Место Штюрмера должен занять молодой и прогрессивный человек. Популярный к тому же. И преданный России. Назовешь царю имя Кирилла Самсонова. Слыхал про такого? – кивок, – Вот и славно. Понял меня? – Распутин опять кивнул. – Ну-ка, мордой вниз теперь, живо!
Ствол пистолета отняли от груди. Погас фонарик. Зацепив взглядом ту же темную высокую тень, Распутин без возражений перевернулся на живот, уперся лицом в подушку. Ожидал удара, но ничего не последовало. Легкое движение в темноте, скрип двери, сквозняк – и как не было ничего.
«Ведь не сон же, – подумал Распутин. – Верно чуял – обложили. Господи, твоя воля…»
Когда события вокруг происходят, будто сами по себе, и в их ход никак невозможно вмешаться, генерал-майору Константину Глобачеву это категорически не нравилось. Ведь в таком случае он сам доказывает собственную неспособность собрать все ниточки воедино и принять то единственно верное решение, которое требует от начальника Охранного отделения Петрограда служебный долг.
До тех пор пока Глобачев не получил доказательства того, что группа Полетаева, называвшая себя Боевым Отрядом Новой России, и известный ювелир Иосиф Самойлович были связаны между собой, он пребывал в полной уверенности: Борис Полетаев и его люди действовали от своего имени. Убеждения товарища Полетаева вполне позволяли ему собрать группу единомышленников для охоты на убежденных монархистов, близких к императорской семье. Средства же террористы получали, занимаясь банальными грабежами.
Все изменилось после того, как исчез Самойлович, а затем нашелся его труп. Исчез ювелир вскоре после того, как возникли только слабые подозрения в его возможной связи с террористами. Учитывая раскрытие террористами агента Охранки Юнкера и его казнь, Глобачев не видел другого объяснения: где-то в самой системе «протекает»…
Отсюда следует – за группой Полетаева, за Самойловичем и даже за скоропостижно осужденным поручиком Берсеневым вполне может стоять иностранная, вероятнее всего – германская разведка. Нестабильность в столице, как и нестабильность во всей империи, выгодна только главному противнику России в этой войне. Особенно если учесть, что с началом года дела у немцев на фронте пошли все хуже, и агентура активизировалась. Правда, ловить шпионов – обязанности военной контрразведки, но именно по этой причине Глобачев с окончательными выводами не спешил. Ведь с делом Берсенева, положа руку на сердце, очень многое не ясно, убийство Самойловича не давало покоя. Плюс вся недавняя история с побегом Полетаева и Берсенева из Красноярского централа, явно организованным кем-то со стороны, и эти «кто-то» – люди очень серьезные…
Словом, можно было изложить свои соображения, обосновать, почему за всеми этими событиями стоит германская разведка, передать дела военной контрразведке. И сбросить с Охранного огромный тяжелый камень. Да, так проще. Беда лишь в том, что простых для себя решений Константин Глобачев никогда не искал. Значит, пока что следовало собрать как можно больше доказательств возможной прямой связи деятельности группы Полетаева и убийства Самойловича с деятельностью конфидентов немецкой разведки. И в процессе расследования, надеялся Глобачев, обязательно выплывет реальный подозреваемый.
Тогда-то, вытащив его за ушко на солнышко, начальник Охранного отделения сможет с чистой совестью праздновать победу, даже если разоблаченного шпиона придется, как положено, передавать в контрразведку.
Внезапный отъезд Распутина из Петрограда Константин Иванович принял как добрый знак. Будучи вызван с докладом к государю, Глобачев не смог объяснить, что именно заставило мужика собраться так поспешно. Со слов Его Величества он понял только одно: царский фаворит чего-то смертельно испугался, потому и навострил лыжи. Император требовал от Охранного отделения, отвечавшего за безопасность, как он сам сказал, «этого человека», установить причину испуга. Возможно, кто-то опять пытался его убить, а любые подобные заговоры в тяжелый для России момент государь считал категорически недопустимыми.
Попутно Глобачев выяснил: при наследнике теперь состоит медик Петр Бадмаев, и это снова натолкнуло его на мысль: не обошлось ли здесь без его интриг? Распутин пугает концом света, Бадмаев намекает на крах империи, если вот-вот не начать либеральных реформ, оба борются за влияние на государя, и не только эти двое… Так или иначе, доктор Бадмаев хлопот не доставляет, и пока в Петрограде нет Распутина, можно отвлечься на более важные дела.
Но последние новости из Красноярска таки выбили почву из-под ног даже такого опытного и много повидавшего человека, как генерал-майор Константин Глобачев.
Еще раньше, после побега Полетаева и Берсенева, он получил секретную депешу от тамошнего обер-полицмейстера. В ней господин Воинов указывал: очень возможно, что преступникам содействовала некая девица Лизавета Потемкина, давняя знакомая Алексея Берсенева. Этому начальник Охранного не удивился – времена смутные, и причастность дам дворянских фамилий к политике не является чем-то экстраординарным. В конце концов, так было и во времена активности Народной воли, всего-то четыре десятка лет назад. Не придав этому значения, Глобачев даже допустить не мог, что очень скоро именно с этой барышни откроются обстоятельства, которые он лично для себя назовет трагическими.
Из полученной этим утром депеши из Красноярска следовало: Берсенев и его сообщница Потемкина выбрались из города, оказавшись в составе экспедиции поручика Кречета. Того самого, которому секретным приказом велено было оказывать полное содействие в выполнении его миссии государственного значения. Воинову удалось выяснить: Кречет, Берсенев и Потемкина – друзья детства. От выводов провинциальный и прозорливый обер-полицмейстер воздержался. Хотя они были очевидны: поручик Кречет сознательно помог бежать своему другу Берсеневу. Случайные совпадения исключаются.
А это значит: Антон Кречет, выполняющий личное поручение Его Величества императора Всероссийского, пользующийся доверием великого князя Дмитрия Павловича и его, генерал-майора Глобачева, личным доверием, с этой минуты поставил себя вне закона.
Офицер, который обязан выполнить важнейшую для судьбы империи миссию, – государственный преступник.
Спрятать расшифрованное донесение в сейф – не выход. Не для Глобачева и уж точно – не для Кречета. Единственный выход, подходящий для всех, включая императора, которого пока следует держать в неведении: вот бы сгинул поручик вместе со своей экспедицией. Пропал в тайге, не вернулся обратно…
Гнал эти мысли от себя начальник Охранного отделения. Только возвращались они все время, цеплялись крепче, не отпускали дольше…