Тучи накапливались на горной вершине и, подобно снежной лавине, скатывались ее склонами на аэродром.

Клубы тумана медленно поглощали выкрашенные в голубовато-серые, под цвет неба, маскировочные тона планеры, словно сжигали их в своем холодном чадном пламени, избавляя историю от всего того, что последует за их завтрашним взлетом в поднебесье.

Поглядывая на эту вершину из окна администраторской офицерского отеля, отведенного ему под временный штаб, Скорцени лишь свирепо скрежетал зубами. Страшила сама мысль о том, что метеорологи могут не разрешить взлет его планерской эскадрилье, и тогда операцию нужно будет переносить еще на сутки.

Конечно, день «икс» определил он сам. Перенос его по погодным условиям будет с пониманием воспринят командованием, которое, нужно отдать ему должное, старалось не очень-то вмешиваться в эту безнадежную, по мнению Шелленберга, да, очевидно, и Кальтенбруннера, затею. Но именно то обстоятельство, что время вылета было определено им самим, превращало мысль о его переносе в пытку для нервов. Слишком много поставил он на исход операции «Дуб», чтобы откладывать, переносить или пересматривать ее план.

– Господин гауптштурмфюрер, – уже в который раз появился на пороге подполковник люфтваффе, который лично должен был повести один из самолетов с прицепленным к нему планером. – Метеослужба стоит на своем. К ночи туман усилится. И вряд ли развеется не только до утра, но и к завтрашнему вечеру.

– Тем не менее мы поднимемся в воздух в определенный нами час. Даже если вместе с клубами этого тумана в воздухе будет парить сам начальник метеослужбы.

– Это невозможно, гауптштурмфюрер, поверьте старому пилоту.

– Ваше «невозможно» касается парения начальника метеослужбы, господин подполковник. Плохо же вы знаете СД.

– Да нет, я вовсе не о том…

Скорцени не дал ему договорить. Подошел почти вплотную и с высоты своего роста пронзил худощавого летуна таким презрительно-холодным взглядом, что тот поневоле отступил на шаг назад. Пилот очень смутно представлял себе, кто этот человек со свирепым исполосованным лицом, какова его роль в Третьем рейхе и каковы его истинные полномочия. Но этот взгляд и эта облагороженная шрамами улыбка сказали ему о многом.

Скорцени стоял перед подполковником в полевой форме английского офицера, но без каких-либо знаков различия. Всем, кто принимал участие в операции, он приказал снять свою форму и облачиться в мундиры итальянского, английского и американского образцов. Кроме того, каждому была выдана круглая английская каска. Да и вооружились они так, словно входили в отряд итальянских партизан, снабженных всем, что пошлют Бог и удача. Опознавательные знаки на планерах, естественно, тоже были закрашены. Пока карабинеры разберутся, что за небесные посланцы, чьи они, – сопротивление окажется бесполезным.

– Впредь я просил бы вас не произносить в моем присутствии это дурацкое слово «невозможно», – почти прорычал Скорцени. – Своих людей я давно отучил от таких слов.

– Это авиация, гауптштурмфюрер. И здесь они вполне приемлемы, – заело подполковника. – Никто так не зависит от воли неба, как летчики, никто.

– Мы зря теряем время, – улыбнулся своей леденящей улыбкой гауптштурмфюрер. – Еще раз собрать всех пилотов, – отрывисто, чеканя каждое слово, приказал он. – Проверить самолеты и планеры. Вы, лично вы, головой ответите за любую поломку. И поведете первый самолет. Если кто-то из пилотов-планеристов вздумает ссылаться на погоду, а тем более – на волю неба, пусть лучше сразу пускает себе пулю в лоб. Желательно еще здесь, на земле. Все, подполковник, все. У вас впереди несколько часов. Готовьтесь.

– Пилоты свой долг выполнят, господин гауптштурмфюрер, – пробормотал подполковник одеревеневшими губами.

– Вот именно: долг! Оберштурмфюрер Родль! – позвал своего адъютанта Скорцени. – Ровно через час соберите у меня пилотов и командиров десантных групп всех планеров.