Шкуро появился у генерала Краснова в новой черкеске из черного английского сукна, из-под широких подвернутых рукавов которой выглядывал зеленый шелк бешмета. Эта черкеска и короткая кривая шашка с золоченым эфесом превращали кубанца-атамана в привидение кубанских степей, неожиданно появившееся в готических кварталах старого Берлина.

– Ничего, что я так поздно к тебе, атаман Дона великого? Не в обиде?

– Давайте без атаманских титулов, генерал Шкуро, – поморщился Краснов, приглашая гостя присесть за небольшой столик, на котором уже стояли коньяк, две бутылки минеральной воды из Марианских Лазней и бутерброды.

– Нет, Краснов, я всегда говорил: нима в тебе ни черта казачьего. Ни нашего, ни кубанского-донского корня, ты – и все тут.

Краснов мужественно стерпел и этот пассаж, наполнил рюмки и, бросив: «За павших казаков», выпил.

– За павших. Храбрейших из храбрецов моей «волчьей сотни»[43], чьи души все еще ходят в атаку над полями сражений, – мрачно поддержал его Шкуро.

Выпили. Несколько минут молча закусывали. Один – мелко откусывая и старательно пережевывая, другой – громко кряхтя и по-крестьянски причмокивая.

– У Скорценя был, – заговорил Шкуро, теперь уже сам распоряжаясь бутылкой «Наполеона».

– Скорцени, – поправил Краснов, поморщившись словно от зубной боли.

– А я что говорю? Хитрый мужик этот Скорценя, скажу я тебе, – не придавал значения его поправке Шкуро. – Был бы у меня такой на Кубани, я бы его вместо своего есаула Колкова сотником «волчьей сотни» назначил. И не каялся бы.

– Так он что, сам изъявил желание встретиться с вами, генерал?

– Какого черта «изъявил»? Кому здесь, в Германии, нужен генерал Шкуро? Мне бы на Кубань сейчас. Где Шкуро каждая собака при казачьей хате знает.

– На вашем месте я бы не высказывался столь пессимистично, генерал. По моему представлению командир казачьего корпуса генерал фон Панвиц недавно назначил вас начальником казачьего резерва, созданного главным штабом войск СС. И Гиммлер одобрил наш выбор. Но если вы, вместе со своей сотней, желаете отправиться на Кубань – хоть сейчас, – улыбнулся неискренней и какой-то старческой уже улыбкой Краснов. – Все хлопоты беру на себя.

– Не «хоть сейчас», атаман, не «хоть сейчас»… Так мы и ходили «хоть». Брали необученных, необстрелянных и бросали в кубанские плавни да донские овраги. А что из этого вышло? А то, что против них НКВД бросало свою контору… Обученную, вышколенную. Потому и задумал я создать при казачьем круге специальную школу. Разведывательно-диверсионную. Схожую с той, какая, по слухам, существует под руководством самого Скорценя.

– И он, Скорценя ваш, дал добро? Готов помочь?

Шкуро вспомнился его сумбурный разговор с гауптштурмфюрером. Немного поколебался и, говоря в рюмку коньяка, словно в микрофон, подтвердил:

– А куда денется? Теперь поможет. И словом – перед начальством, и – людьми. Ты-то как к этому относишься, атаман?

Краснов снял пенсне, старательно протер его носовичком, снова водрузил на переносице и, глядя поверх головы Шкуро, торжественно, словно заверял огромную аудиторию, проговорил:

– Пришло время, генерал Шкуро, пришло. Фронтальной атакой в немецком строю у нас с вами не получилось. Следовательно, надо менять тактику. Поднимать кубанцев небольшими диверсионно-агитационными отрядами.

– А школу[44] мы с тобой, Краснов, так и назовем: «Атаман».

– Чтобы каждый, обучающийся в ней, понимал: на Кубань или Дон он прибудет для того, чтобы стать атаманом местного казачества, – задумчиво расшифровал смысл названия Краснов. – В сущности, так оно и должно быть.

– Заодно и власовцам рога намылим. А то ведь тоже в герои лезут, краснопьеры недобитые.

– Что, кто-то из власовцев подступается к вам? – насторожился Краснов. Он знал, что Власову очень хочется заполучить если не сами белоказачьи части, то по крайней мере наиболее известных командиров. Надеясь, что это позволит помирить и сблизить его со старой, белогвардейской эмиграцией.

– Да вроде как главный Геббельс власовский ко мне подмыливается. В друзяки метит.

– «Главный Геббельс»? – поморщился Краснов, – о ком это вы?

– Ну этот генерал военный, Жиленков[45].

– А-а, господин Жиленков? – презрительно улыбнулся атаман. – Действительно «главный Геббельс». Что ему понадобилось от вас, генерал?

– Вроде как брататься надумал. И мысля у меня такая, что через генерала Шкуро Власов и Жиленков хотят выйти на еще более важного генерала Краснова[46]. Перед немцами показать надо, что у них и на казаков влияние имеется. Завидки берут, что фюрер казаков чтит чуть ли не как своих германцев.

– Поскольку считает их почти ариями[47], – согласно кивнул Краснов. – Но мой вам совет, генерал Шкуро, не связывайтесь вы с этой перебежчицкой падалью. Мы с вами – русские генералы, присягавшие еще императору и проливавшие кровь в боях с большевиками. А тот же Власов, как мне стало известно, был взводным во 2-й Донской дивизии красных, сражавшейся против войск Деникина на Дону и в районе Маныча; а затем – ротным командиром в боях против частей барона Врангеля.

– Я так и сказал ему, атаман: не будет промежду нами никакого перемирия-перекурия. Надо будет, самому фюреру молвлю то же слово. И слово мое – кубанское.