– Все же есть что-то нечеловеческое в такой войне, – почти сонно пробубнил Иволгин, поднимая ворот шинели и припадая спиной к кабине полуторки. Машину безбожно швыряло из стороны в сторону, тряска была такая, что любой из диверсантов с радостью отказался бы от езды и пошел пешком. Удерживало лишь то, что с каждым километром они все больше отдалялись от границы и приближались к Чите, к Байкалу. – Враги-то наши – свои же, русские. Они действуют открыто, в форме. Мы же маскируемся и стреляем из-за угла. Распознать нас, как немцев или японцев, они не в состоянии. Согласитесь, ротмистр, есть что-то нечестное в этой кровавой игре.

– Потерпите до развалин монастыря, там исповедоваться будет удобнее, – спокойно заметил Курбатов.

Им повезло. Едва достигли шоссе, как показалась эта военная полуторка. Курбатов остановил ее и поинтересовался, не попадались ли по дороге подозрительные люди. Это могли быть контрабандисты, которых преследует его группа.

– Нет, товарищ капитан, никого подозрительного, – заверил его сидевший рядом с водителем младший лейтенант. – А то бы мы…

– Куда двигаетесь?

– К станице Атаманской.

– А нам – к Заурской. Подбросьте.

– Так это ж крюк придется делать километра на четыре.

– Иначе не просил бы подвезти, – сухо парировал Курбатов и приказал своей группе погружаться.

Спорить младший лейтенант не решился. А когда Курбатов сказал, что он может доложить, что подвозил капитана со спецгруппой, даже предложил занять его место в кабине. На что князь благодушно похлопал его по плечу:

– Ты хозяин, младшой. Мы всего лишь попутчики.

Так они и ехали: в кабине – настоящие красноармейцы, в кузове – переодетые белогвардейские диверсанты. И пленный сержант. Молчаливый, угрюмый, совершенно безропотный. Он молча дошел с ними до дороги, молча, обреченно выслушал весь разговор командира диверсантов со старшим машины и, закинув за спину автомат с пустым диском, вместе со всеми забрался в кузов…

Теперь он лежал на мотке тонкого кабеля, приткнувшись между ногами Иволгина и Курбатова. В группе так и не поняли, зачем понадобился этот сержант, почему ротмистр не приказал сразу же прикончить его. А на все сомнения и вопросы господ офицеров Курбатов отвечал предельно кратко и неясно: «Пусть живет».

На серпантине холмистой возвышенности младший лейтенант приказал остановить машину и показал пальцем на раскинувшуюся в весенней долине станицу.

– Вот она, Заурская. Напрямик километра два – не больше.

– Спасибо, младшой, – пожал руку князь Курбатов.

Вся группа начала спускаться по крутой тропе, а младший лейтенант стоял на серпантине и махал рукой, словно прощался с давнишними друзьями.

– А ведь чувствует, душа его совдеповская, что был на грани гибели, чувствует, – проворчал Реутов.

Как только машина скрылась за поворотом, Курбатов сразу же вернул группу на дорогу и быстрым шагом, почти бегом, повел ее по колее, на которой собаки, как правило, берут след очень плохо.

– Ну их-то понятно почему, – как бы продолжил давно прерванный разговор Реутов. – Эти двое, младший лейтенант и водитель, расскажут чекистам, что наша группа ушла к Заурской, то есть уведут их в противоположную сторону. Но, в общем, считаю, что вести себя мы должны жестче.

– Крови хочется, подполковник? – недобро взглянул на него Иволгин.

– Хочу знать, что перешел границу и погиб здесь ненапрасно – вот чего я хочу! И если кто-то вошел в группу лишь для того, чтобы вздыхать по невинно пролитой русской крови, то обязан со всей строгостью напомнить: это кровь не русская, а жидо-большевистская. И чем больше мы выпустим ее, тем скорее земля наша святая очистится от скверны.

– Прекратить! – потребовал Курбатов, понимая, что ни к чему хорошему этот кроваво-философский спор не приведет. – Выполнять приказы и, по мере возможности, не рассуждать.

Но тут же про себя добавил: «Приказать, чтобы не рассуждали, я-то, конечно, могу. Но только идем мы действительно по своей земле, и не рассуждать по этому поводу невозможно. Любое убийство требует философского осмысления. Оружие появляется после мысли. Вот в чем суть».

Колея железной дороги открылась им неожиданно, в просвете между кронами деревьев. С одной стороны к ней подступал подрезанный склон горы, с другой – глубокий каменистый каньон, в недрах которого едва слышно клокотал ручей. А дымок над трубой свидетельствовал, что где-то там, за ожерельем из небольших скал и камней, находится сторожка обходчика.

– Здесь нас ждет работа, – объяснил ротмистр. – Пускаем под откос состав и, – оглянулся он на стоящего чуть в стороне пленного, – имитируем марш-бросок дальше, на Читу. На самом деле отходим на пять километров назад, к станции Вороновской, и сутки отдыхаем.

Еще через несколько минут, обойдя овраг, они засели за камнями. Курбатов сам снял появившегося на участке путевого обходчика и подозвал пленного.

– Что, сержант Бураков, тебе не кажется, что мы пришли?

– Не убивайте меня, ротмистр, – пробормотал тот, покаянно опустив голову. – Мы ведь уже столько прошли…

– Тебе грезилось, что идти нам так через всю Россию?

– Вроде бы так, – кивнул сержант.

– Вот только пути к небесам у нас разные. Видишь этого? – кивнул в сторону все еще содрогающегося в конвульсиях путейца. – Поэтому разговор у нас короткий и сугубо мужской. Берешь ключ и откручиваешь гайки на стыке рельсов. Откажешься – ляжешь рядом с обходчиком.

Сержант мрачно взглянул на Курбатова, осмотрел повысовывавшихся из-за укрытий остальных диверсантов и протянул руку к ключу.

– Хотел бы лежать на обочине, давно попытался бы убежать, – проговорил он. – А так меня послезавтра на фронт. Куда ни кинь – везде клин.

– Может, лучше миной рванем? – предложил Вознов, наблюдая, как споро управляется инструментом пленный. – Эффектнее, да и движение задержим как минимум на сутки. Пока приведут в порядок, то да се…

– Сэкономим.

Сержант рассоединил рельсы и с помощью диверсантов сдвинул их с места. Осмотрев работу, Курбатов прислушался. Поезд направлялся в сторону Читы и был уже недалеко.

Преодолев овраг и засев в зарослях кедровника, диверсанты видели, как товарняк с двумя вагонами охраны, спереди и сзади, на полном ходу ушел под откос и между переворачивающимися вагонами мелькали человеческие тела.

– Ну вот, штабс-капитан Иволгин, – холодно улыбнулся Курбатов, когда все было кончено и останки людей вместе с остатками вагонов навечно обрели покой в сырой утробе каньона, – а вы говорите: свои, русские, кровь… Война идет, штабс-капитан, война. И впредь, если кто-то в моем присутствии решится изливать сентименты, – получит полное согласие моего пистолета.

– Можете в этом не сомневаться, – поддержал командира подпоручик фон Тирбах.

Наступило неловкое молчание.

– А что со мной? – робко подал голос вместо притихшего Иволгина пленный сержант.

– С тобой, Бураков, как видишь, ничего. В отличие от взвода красноармейцев, которых ты пустил под откос. Ты в полном здравии. И свободен.

– Что, правда?

– Подпоручик Тирбах, верните сержанту его автомат и диск с патронами.

Воровато оглядываясь, Бураков взял автомат, отсоединил пустой и присоединил полный диск и, передернув затвор, начал пятиться назад, пока не скрылся в кустах. Наверное, он был очень удивлен, что вслед ему не прозвучало ни одного выстрела.

– Напрасно, – проворчал Кульчицкий. – Схватят – все выложит.

– Не так-то просто будет схватить его сейчас, – возразил Чолданов. – Судя по всему, он из местных, забайкальцев, края эти знает. А еще лучше знает, что с ним сделают энкавэдисты, если попадется им в руки и все раскроется.

– Верно, подъесаул, – одобрил ход его рассуждений Курбатов, уводя группу все дальше и дальше от железной дороги. – Теперь он такой же волк-одиночка, как и каждый из нас. По всей России, от кордона до кордона, мы будем доводить до волчьей люти и отпускать на волю таких вот, заматеревших.