Он снова стоял у окна.

Медленно, словно песок в забившихся песочных часах, просачивались сквозь туманную даль предгорья минуты. Они были томительно бесконечны и неопределенны.

В какой-то миг Скорцени показалось, что туман у вершины немного развеялся, а сама она окрасилась в желтовато-розовый цвет восходящего где-то над Адриатикой солнца. Однако не поверил этому видению, как разуверившийся путник не желает верить чему-либо, показавшемуся на бархатном горизонте пустыни: все – мираж, всего лишь мираж!

Дверь резко открылась.

– Сообщение от Гольвега? – спросил гауптштурмфюрер, не оборачиваясь.

– Весьма важное. Читаю: «Известный вам источник сообщает: предполагается, что в чемодане Консула – значительная часть его переписки с видными политическими деятелями антигерманской коалиции. В том числе с Черчиллем. Очевидно, эта переписка не изъята до сих пор только потому, что Бадольо не желает усложнять отношения с Черчиллем как с будущим союзником и партнером по переговорам. Паломник».

Скорцени присвистнул от удивления, взял у адъютанта радиограмму и еще раз внимательно прочел ее.

– А мы-то с вами, Родль, простаки простаками, считали, что дуче возит с собой золотишко! Недооценивали, адъютант, недооценивали.

– Похоже, что так. Не чемодан, а мина всеевропейского масштаба.

– Родль, вы лично отвечаете за доставку этого чемодана в Главное управление имперской безопасности. Сопровождает и охраняет вас Штубер. Передайте ему это. Но запомните: ни при каких обстоятельствах чемодан не подлежит уничтожению. Уничтожив его, мы окажем неоценимую услугу нашему «другу» Черчиллю. А хочется, чтобы он понервничал. Чтобы нервничал долго и основательно. Даже через несколько лет после окончания войны. Независимо от ее исхода.

– Будет выполнено, гауптштурмфюрер.

– Нет, вы не поняли меня, Родль. Я сказал, что чемодан не может быть уничтожен ни при каких обстоятельствах.

Адъютанту уже была известна парадоксальная манера мышления его шефа, поэтому он не возражал и не уточнял.

– В отличие от его хозяина он не подлежит никакому уничтожению, Родль.

– Само собой разумеется.

– И еще самое главное. В Берлине вы с этим чемоданом должны исчезнуть. Пока дуче будет томиться в приемной фюрера, все бумаги, которые там находятся, должны быть тщательнейшим образом перефотографированы. Через сутки[82] вы предстанете пред разгневанные очи Муссолини вместе с чемоданом и, возможно, в его присутствии получите хорошую взбучку за несвоевременную доставку. Непростительная для немецкого офицера нерасторопность должна быть наказана.

– Иначе и быть не может, господин гауптштурмфюрер. – Родлю было непонятно чувство, которое во всем мире определяется, как чувство юмора, поэтому ответ его прозвучал соответствующим образом. – Да, простите, гауптштурмфюрер, генерал Солетти вновь просит принять его.

– Он мне порядком надоел, Родль. Не оставить ли нам его в «Кампо Императоре» вместо Муссолини? Думаю, Бадольо по заслугам оценит такую рокировку.

– Я передам, что вы готовы принять его, – щелкнул каблуками Родль.