Май 1945 года. Германия. «Нордберг» – секретная база субмарин «Фюрер-конвоя» на побережье Северного моря.

Гросс-адмирал Дениц явно нервничал: только что ему сообщили, что у Восточно-Фризских островов появился отряд английских кораблей, в состав которого входят четыре надводных судна и как минимум две подводные лодки.

– Они что, якорь им всем в брюхо, решили, что уже могут хозяйничать в территориальных водах Германии?! – вскипел он.

– Обнаглели, это очевидно, мой гросс-адмирал, – поддержал его праведный гнев адъютант Фридрих Наубе, вошедший в кабинет теперь уже не только главнокомандующего военно-морским флотом, но главы державы, с этим донесением. – И прощать им этого нельзя.

Они оба помнили, что через полчаса в море следует выйти последней стае секретного соединения субмарин «Фюрер-конвоя», на которой в океан, кроме всех прочих, должны уйти, как гласил секретный приказ, «некоторые высшие руководители Германии, группа ученых и конструкторов секретного “Зондербюро-13”, а также святыни СС и Третьего рейха».

Это было последнее задание Гитлера, которое Деницу надлежало выполнить еще как главнокомандующему кригсмарине и, в частности, как «фюреру подводных лодок». И теперь оба они – главком и его адъютант – делали все возможное, чтобы приказ был выполнен с той же прилежностью, с какой обычно выполнялись все остальные указания фюрера.

– Передайте мой приказ, Наубе: немедленно поднять в воздух две приданные флоту эскадрильи морских штурмовиков прикрытия. Штурмовой стае субмарин фрегаттен-капитана Кремса затаиться у острова Вангероге, чтобы во время выхода в море стаи призраков быть готовым принять удар англичан на себя. И сражаться им надлежит до последнего патрона, не оплакивая потерь! Чего вы ждете, капитан-лейтенант?

Еще несколько мгновений адъютант молчал, сопровождая свое красноречивое бессловесие прерывистым, с характерной для старых подводников удушливой хрипотцой, дыханием, затем произнес:

– Приказы немедленно будут отданы, мой гросс-адмирал, но кое-кто из офицеров-пилотов, да и моряков тоже, интересуется, действительно ли вы ведете переговоры с англо-американцами о прекращении войны, о нашей полной капитуляции.

– А о чем, по-вашему, я еще могу вести переговоры?! – поиграл желваками осунувшегося, бледновато-серого лица главком флота. – Может, о том, чтобы перед нами капитулировала Англия, а весь атлантический флот США завтра же сдался нам на милость победителя?! Или чтобы русские повернули свои танки в сторону Урала, а бездарные румынешти снова превратились в наших союзников? Что вы молчите, адъютант?! Вещайте, я с наслаждением выслушаю вас.

– Вы правы, мой гросс-адмирал.

– Тогда почему же вы, мой доблестный, всепонимающий адъютант, не разъясняете этим любопытствующим офицерам, до какого позорного состояния Германии они довоевались?

– Иногда пытаюсь.

– И что же?

– Говорить с ними об этом бессмысленно.

– Тогда почему вы решаетесь соваться ко мне с подобными вопросами – о чем я веду переговоры с нашими врагами, якорь вам в брюхо?!

– Они хотят знать правду и хотят слышать ваш голос.

– А голоса шефов местного гестапо и службы безопасности СС им не хочется услышать?! Эти господа, доложу я вам, давно истосковались по их обветренным пиратским рожам и висельничным шеям!

Услышав эту угрозу, Наубе вздрогнул. Он помнил, с каким упрямством Дениц, вслед за своим предшественником, гросс-адмиралом Редером, отстаивал право флотских офицеров не вздрагивать при словах «СД» и «гестапо», добиваясь, чтобы гестаповский Мюллер отозвал из флота всех своих агентурных выродышей, искоренив столь погибельные для команд судов, особенно подводников, уходящих в длительное плавание, стукачество и недоверие.

«Но, очевидно, всему есть предел, – попытался оправдать он последние слова гросс-адмирала, списав их на обычный приступ гнева. – Если бы гросс-адмирал действительно позволил в свое время гестапо по-настоящему ворваться в личный состав кригсмарине, то половину надводных кораблей пришлось бы превращать в плавучие тюрьмы, а береговые базы – в концлагеря».

– И о чем они еще говорят? – насупился тем временем гросс-адмирал, рассматривая какую-то лежащую перед ним на столе бумагу. Он и сам понимал что «с пиратскими рожами и висельничными шеями» явно загнул, и что это уже – на грани истерики, а любое проявление истеричности казалось ему недостойным морского офицера береговым позорищем.

– О конце войны, – вдруг осмелел Наубе, – и о том, что все равно эта война проиграна и мы только зря теряем на ней лучших своих подводников и пилотов. Самых опытных и проверенных в боях подводников и пилотов.

– Но я не могу завершить войну своим собственным приказом! Вам ли это объяснять, Наубе?! Это начать любую многолетнюю бойню можно одним росчерком пера, одним провокационным выстрелом в сторону врага или просто одним дурацким приказом. А завершать ее следует долгими переговорами со вчерашними врагами. С врагами, адъютант! Которые ненавидят нас и жаждут нашей смерти. Однако и смертью нашей они жаждут насладиться только после того, как насладятся созерцанием физических и душевных мучений, то есть почувствуют вкус мести.

– Вы все верно говорите, – сочувственно вздохнул капитан-лейтенант Наубе.

– Особенно трудно завершать войну, которую ты проиграл. С врагами, которых ты сам себе сотворил, и если победа, в конце концов, осталась за ними. Причем в числе врагов оказались даже те страны, которые самой историей, изначально, преподнесены были нам в образе естественных союзников.

«А ведь это прямое осуждение политики фюрера!» – отметил про себя Наубе, однако обсуждать это вполне справедливое осуждение не стал.

– И что вы в таком случае прикажете делать с ними – этими самыми опытными и проверенными в боях моряками и пилотами? – завершил свой монолог новый фюрер рейха.

– Они должны воевать, пока не последует вашего приказа о прекращении боевых действий, мой гросс-адмирал.

– Вы поражаете меня своей сообразительностью, адъютант! Она у вас бесподобна.

Деницу шел пятьдесят четвертый год, однако выглядел он в последние дни так, словно отсчитывал седьмой десяток своих календарей. И Наубе понимал, что это уже необратимо, что это физический и моральный износ, от которого он как адъютант и все прочие «пиратские рожи» обязаны были бы оберегать своего главкома, вот только понятия не имели, как именно это следует делать. Да и возможно ли это в гибельных условиях, в которых оказалась сейчас Германия?

– Кстати, мой гросс-адмирал, они интересуются, будете ли вы провозглашены фюрером.

– А что, появились горячие головы, которые готовы провозглашать меня фюрером?

– Было бы провозглашено. Они поддержат. Шикльгрубера фюрером тоже не они провозглашали.

– Вот и провозглашайте, Наубе. Что вы смотрите на меня, как на пришельца из иных миров?

– Пытаюсь понять, насколько серьезно это ваше предложение. Тем более что офицеры интересуются, можно ли уже сейчас обращаться к вам: «мой фюрер»?

На сей раз Наубе лукавил: с подобными вопросами никто к нему до сих пор не обращался, однако адъютант главкома вычитывал их в глазах всех тех, кто пытался попасть к его шефу на прием в его резиденции в морской школе в Мюрвике, неподалеку от Фленсбурга.

– Нельзя! – отрубил гросс-адмирал. – Ни в коем случае нельзя. Может, вы еще станете вскидывать при мне руки вверх и кричать: «Хайль Дениц»?

Капитан-лейтенант Наубе молча пожал плечами. Уж этот всплеск гнева главкома вообще был ему непонятен. Почему бы ему не ответить: «Да, можете обращаться: “мой фюрер”; да, орите в свое удовольствие: “Хайль Дениц”? Что в этом странного или страшного?

Наубе в принципе не понимал, что так смущает и отпугивает гросс-адмирала в этой, теперь уже, можно сказать, священной, традиции рейха. Вот именно, в традиции!

– Думаете, что германцам очень трудно будет привыкнуть к возгласу «Хайль Дениц»? Но ведь вспомните, что и к возгласам «Хайль Гитлер!» тоже привыкли не сразу. Некоторые флотские шутники даже пытались выкрикивать: «Хайль Шикльгрубер!», то есть пользуясь настоящей фамилией Гитлера, что вообще представлялось полным идиотизмом. А так – «Хайль Дениц!» На мой взгляд, вполне приемлемо.

– Не валяйте дурака, Наубе! – явно огрызнулся гросс-адмирал. – А не то я заставлю всех флотских офицеров приветствовать друг друга возгласами «Хайль Наубе!», что будет выглядеть значительно благозвучнее.