Май 1945 года. Лондон. Резиденция премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля.

В ожидании генерала О’Коннела премьер оставил свой рабочий кабинет и уединился в небольшой уютной комнатушке с камином, которая служила ему для приема неофициальных визитеров и для столь же неофициальных раздумий. Про себя Черчилль называл ее «кельей одинокого странника», и сейчас, когда война шла к победному завершению и моральное напряжение начинало понемногу спадать, он старался уединяться здесь как можно чаще, особенно к концу утомительного рабочего дня, под традиционно дождливый лондонский вечер.

Вот и сейчас он сидел в высоком, необъятной ширины кожаном кресле, между камином и залитым потоками косого весеннего ливня готическим окном, постепенно углубляясь в свои раздумья, настоянные на трех стихиях сразу: огне, воде и полыхающих холодным пламенем воспоминаниях.

Его никогда не вдохновлял огонь, он ненавидел бесконечные английские дожди и терпеть не мог воспоминаний. Но лишь астральное единение этих несоединимых стихий сотворяло в его сознании великую иллюзию отчужденности от того реального мира, в котором он в данное время существовал, и возвращало в то или иное временное бытие, в котором он, конечно же, побывал, но которое давно перестало восприниматься им в реалиях его собственной жизни.

– Вам удалось связаться с полковником О’Коннелом, многоуважаемый Критс, – каким-то необъяснимым чутьем уловил премьер появление в «келье одинокого странника» своего личного секретаря, обладавшего способность бесшумно появляться и так же бесшумно, бестелесно исчезать.

– Генерал О’Коннел уже в пути, сэр. По всей вероятности, он прибудет через пять минут, сэр.

– Он уже давно должен был бы появиться здесь, – проворчал Черчилль, потягивая «Наполеон» и закуривая его кубинской сигарой. За тем, чтобы запасы французского коньяка и кубинских сигар не истощались, тоже следил он, Роберт Критс, известный в вестминстерских кругах под псевдонимом Иезуит.

– Ливень, знаете ли, сэр.

– Это не оправдание, Критс. Я тоже предпочитаю сидеть в такую погоду в теплой ванной у пылающего камина, но как-то так складывается, что чего-то одного не хватает: камина, ванны или дождя.

Услышав о ванной у пылающего камина, Критс мысленно – только мысленно! – ухмыльнулся. Ему вспомнилась одна из многочисленных легенд, которыми было окутано военно-романтическое прошлое Черчилля. Однажды тринадцатый потомок герцога Мальборо потребовал остановить поезд прямо посреди Сирийской пустыни и вежливо попросил машинистов прямо в паровозной топке нагреть воду для его ванны, которую предусмотрительно возил с собой.

Все, кто находился тогда в поезде, пришли в ужас, поскольку в стране шла гражданская война, да к тому же по подступающей прямо к предместьям Дамаска каменистой пустыне носились банды «верблюжих всадников». Однако сэр Черчилль был человеком, возведшим на сирийский трон короля Фейсала, и если уж ему захотелось прямо здесь, посреди выжженной пустыни, полежать в ванной, в которой он мог бы выпить бокал охлажденного шампанского и выкурить сигару, – то кто решится отказать ему в этом скромном удовольствии?

– Подполковник О’Коннел, – безбожно понижал и понижал премьер в чине начальника западноевропейского отдела военной разведки, – должен был сидеть у меня в приемной еще до того, как мне пришло в голову вызвать его. Или, может быть, он все еще не знает, когда, где и каким образом кончил дни свои его подопечный – великий дуче?

– Генерал О’Коннел, несомненно, знает о печальной участи дуче Муссолини, сэр. Но не догадывается, что повешение расстрелянного Муссолини может служить поводом для того, чтобы он мог беспокоить своим визитом премьер-министра Великобритании, сэр.

На изысканном старинном подносе стояла далеко не кофейная чашка кофе, лежала еще одна сигара и изданная в толстом кожаном переплете книга Юлия Цезаря «Записки о Галльской войне», которую секретарь всегда приносил сюда, если Черчилль забывал ее в своем рабочем кабинете.

– Возможно ли такое, чтобы вы когда-нибудь забыли о существовании нашего общего кумира Цезаря?

– Забыть я могу только в том случае, когда… понадобится забыть. Если вы решите диктовать продолжение своей книги «Великие современники»[108], сэр, то я – к вашим услугам.

«Странно. Слишком уж быстро этот полумонах определил, что источником моего вдохновения и образцом для подражания является именно эта книга – “Записки о Галльской войне” Юлия Цезаря, – подумал Черчилль, глядя вслед Роберту Критсу. Он и сам считал себя неплохим психологом и добытчиком информации, однако способность его нового секретаря проникать во все тайны его человеческих и творческих устремлений порой приводили премьера в изумление. – И вообще, знать бы источники его инквизиторского всезнайства…»

Как только сэр Черчилль уединялся в своих коньячно-сигарных мечтаниях, немедленно появлялся Роберт Критс с одним и тем же арабским подносом, на котором неизменно находились «Записки о Галльской войне» Цезаря. Секретарь словно бы опасался того, что, увлекшись блужданием «пустынями прошлого», его патрон потеряет день или хотя бы несколько часов, которые должны, по его мнению, конечно же, должны быть посвящены творению книг.

Теперь Черчилль, конечно, привык к появлению писаний Цезаря везде, где бы он ни вознамерился уединиться (с дежурным томиком «Галлов» личный секретарь не расставался, как шулер – с колодой карт). Но когда «Записки о Галльской войне» явились ему впервые, он долго и упорно сверлил Критса взглядом, пытаясь понять, что происходит.

– Что-то еще? – вежливо поинтересовался тогда личный секретарь.

– Ничего, кроме одного: почему из всех книг, которые вы обнаружили в моей рабочей библиотеке, вы принесли мне именно эту?

– Вы ожидали увидеть на этом арабском подносе какую-то иную книгу? – «Цезаря» секретарь всегда доставлял ему покрытым желтой салфеткой, на подносе, словно некое запретное блюдо.

Впрочем, в этом ритуале «возвращения к перу» действительно все имело свой тайный смысл. Книгу древнеримского оратора и полководца он привез из военной экспедиции в Индию. Она принадлежала какому-то колониальному чиновнику, погибшему вместе со всей своей семьей во время нападения на его виллу отряда индусских повстанцев, а поднос он привез из Судана как подарок одного из шейхов, сыну которого Черчилль спас жизнь.

Да и появление в его кабинете Роберта Критса тоже связано было с военными приключениями Черчилля. Он взял его на службу к себе по совету редактора газеты «Морнинг пост», решившего, что Критс имеет право рассчитывать на нечто большее, нежели одна небольшая колонка «колониального» политического обозревателя в месяц. И Черчилль взял Критса в свою команду во время выборов в парламент. Это была своеобразная дань памяти, поскольку на Англо-бурской войне в Африке[109] он оказался с удостоверением военного корреспондента именно этой газеты.

– Вы не поняли меня, Критс. Я спросил, почему вы остановили свой выбор именно на Цезаре. Я никогда не брал «Галльскую войну» в вашем присутствии в руки, никогда не ссылался на нее и даже не упоминал о ней, – объяснил ему тогда премьер.

И это было правдой: Черчилль действительно никогда не притрагивался к «Галльской войне» Цезаря в присутствии кого бы то ни было и никогда публично не проявлял своего пристрастия к творениям этого оратора литературного слова и трибунного пера. Подражание Цезарю было его творческой тайной, которую он хранил, как тайну «золота тамплиеров».

– Потому что прежде чем внимательно прочесть вашу, сэр, шеститомную эпопею «Мальборо», книгу эссе «Мысли и приключения» и книгу исторических портретов «Великие современники», а также сборники ваших речей «Пока Англия спала» и «Шаг за шагом», я очень внимательно проштудировал «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря. Так уж случилось, что Цезарь и Наполеон превратились в моих кумиров задолго до того, как мне посчастливилось стать вашим личным секретарем, сэр. Но еще до того, как стать им, у меня появился третий кумир. Он вам известен.

– Тоже мечтали стать полководцем?

– Иезуитом, сэр. Уверен, что вам все известно о моем воспитании в иезуитском колледже в одной из наших бывших колоний, а затем учеба на богословском факультете в Риме, сэр.

Черчилль что-то проворчал-прочавкал в ответ и уже после того, как Критс решил, что разговор окончен, вдруг спросил:

– То, что редактор газеты «Морнинг пост», пользуясь моей романтической слабостью, подослал вас ко мне, – понятно: ему нужен был свой информатор в высших эшелонах власти. Но почему выбор пал именно на вас?

– Это мой выбор пал на него, сэр, как на единственного человека, с помощью которого я получал шанс оказаться рядом с вами.

– Почему именно со мной?

– Только потому, что с Цезарем и Наполеоном мы совершенно некстати разошлись во времени, сэр. И потом, мне очень хочется, чтобы вы стали великим писателем, достойным своего таланта и Нобелевской премии.

– Нобелевской?! Вы сказали: «Нобелевской премии»?! И это мне?! – долго и натужно, получахоточным смехом неисправимого курильщика, ухохатывался Черчилль, изливая таким образом на неудачливого прорицателя весь свой сарказм[110].

– …Ибо только я, единственный в этом мире, – не обращал внимания на его реакцию Роберт Критс, – по-настоящему понимаю, что на самом деле вы – не политик, хотя и получили богатый опыт избирательных кампаний и парламентской борьбы; не государственный деятель, хотя, видит Бог, во главе Англии вы смотритесь не хуже других ныне здравствующих глав. И, уж извините, сэр, не военный, хотя образование получили в Сэндхерсте, Королевской военной академии, и в ранге военно-морского министра командовали операцией по захвату пролива Дарданеллы и острова Галлиполи.

– Я так и знал, что вы стремитесь испортить мне настроение, Критс. Бездарная операция при абсолютно бездарном командовании[111].

– Что лишь подтверждает мою версию о том, что на самом деле вы – писатель! Талантливый, великий, можно сказать, писатель.

– Не отрицаю, – пожал плечами премьер, – время от времени я действительно что-то там пописываю.

– К сожалению, да, всего лишь время от времени. Что весьма прискорбно, сэр. Никому не позволено убивать свой талант.

– Но ведь обычные человеческие слабости мне тоже позволены.

– Нет-нет, вы по природе своей, по состоянию души и способу жизни – писатель, сэр. И чем скорее вы это поймете, тем скорее душа ваша проникнется осознанием истинности избранного вами пути.

– Но какое вам, иезуиту по убеждению, дело до моих литературных опытов? – пропыхтел Черчилль клубами сигаретного дыма.

– Если где-либо в мире появился великий человек, рядом с ним немедленно должен оказаться иезуит.

– Даже так? Любопытно. И чем это мотивируется?

– Такова философия ордена.

– Понятно, что такова философия. Я спросил о конечной цели. Вашей личной, цели всего ордена.

– Она мне неизвестна. Члену нашего ордена не обязательно быть осведомленным о конечной цели того или иного задания. А во многих случаях истинный иезуит и не должен ждать конкретного задания. Его приучают действовать самостоятельно, наподобие того, как обязывают действовать в тылу врага хорошо подготовленного диверсанта.

– В таком случае я, англосакс, крещенный в баптистской церкви, начинаю с уважением относиться к вашему иезуитскому ордену.

– Да, без зависти и гордыни, не завидуя, а способствуя и всячески поддерживая – и всегда рядом. Таково священное правило нашего ордена.

– Действительно священное.

– Однако приблизили меня к вам не традиции монашеского иезуитства, а стремление быть полезным вам, а значит, и человечеству.

…Однако все это из области воспоминаний. А с минуты на минуту здесь, в «келье одинокого странника», должен был появиться генерал О’Коннел, и, лишь вспомнив об этом, Черчилль взял в руки сводку донесений, ради вдумчивого ознакомления с которыми он и попытался уединиться в этой своей «келье».