То, что выбраться через эту трещину на поверхность не удастся, Беркут понял очень скоро. Если она понемножку и расширялась, то лишь узкой щелью между двумя огромными каменными глыбами. Тем не менее капитан сбросил шинель и минут десять упорно орудовал штыком, не обращая внимания на стоявшего рядом, тяжело дышащего ефрейтора.

– Да, все, все! – вдруг опять занервничал Хомутов. – Тут и юродивому понятно: не выберемся. Даже если целый месяц долбить.

– Ничего, если понадобится – будем пробиваться месяц, – спокойно охладил его капитан, опасаясь, как бы это признание ефрейтора не вылилось в очередной приступ истерики.

– Подохнем мы здесь уже через неделю – вот что произойдет.

– Почему подохнем. У нас еще есть возможность вернуться к хутору, к нашему госпиталю и рации. Тем же путем, которым добирались сюда.

– Тогда почему мы не возвращаемся? – вдруг воспрянул духом Хомутов. – Ведь действительно там наши ребята, вместе и продержимся.

– Стоп, тихо, – осадил его Беркут.

Голоса. Совсем рядом. Еще не разбирая отдельных слов, Андрей уже уловил, что говорят не по-немецки.

– Наши. Так ведь там – уже наши! – схватил его за рукав ефрейтор.

– Молчать, Хомутов, молчать! Там не может быть наших. Пока что наших там быть не может.

– Но матерятся-то по-русски.

– Полицаи тоже все еще предпочитают по-русски. И власовцы. Полицаи это, понял, ефрейтор, полицаи!

– …Провинциальные мерзавцы, – неожиданно послышалось сверху. – Теперь они еще хотят превратить нас в собак-ищеек. Что ты увидел там, Романов?

– Щель. Небольшая, на вход не похожа, но…

– И все?

Беркут отступил от трещины и потянул за собой Хомутова, предупредительно зажав ему при этом рот.

– Полицаи обнаружили щель, – предупредил ефрейтора, хотя тот и сам должен был понять это.

– Может, здесь они и сидят, – донеслось с поверхности плато. Лица Андрей не видел, только полу шинели. Кончик ее опустился прямо в трещину. – Граната у тебя еще есть?

– Не сметь обращаться ко мне на «ты»! Я что, непонятно объяснил вам всем, провинциальные мерзавцы?!

– А кто ты теперь такой? Ты и есть «ты», – с наглым спокойствием ответил тот, кого назвали Романовым, отступая от щели. – Впрочем, гранату сюда не протолкнуть. Мину бы какую-нибудь заложить, или тротиловую шашку.

«Провинциальные мерзавцы»?! – только теперь вдруг Андрей понял, что так поразило его. Он знал только одного человека, который любил повторять эту фразу, – им был поручик Белой гвардии Розданов. Вот именно, поручик Розданов. А что, тот же цинично-жесткий тон, та же неподражаемая интонация.

Однако знал Беркут и то, что бывший поручик Белой гвардии, а затем начальник районной полиции, отказавшийся сжигать хутор вместе с его жителями (да, как это ни странно, отказавшийся!) застрелился в тюремной камере. На его глазах.

– Все-таки дай гранату, ты, «ваше благородие»! И с «мерзавцами» своими поосторожнее. Пока тебя только разжаловали. Но скоро и вздернут. С фанерной дощечкой на груди: «Он продался коммунистам».

– Своей гранатой я распоряжусь сам. И вообще пшел вон! Пшел-пшел! – рявкнул Розданов. Теперь Беркут окончательно признал его, хотя и отказывался верить. – Романов, видите ли! Святая для Руси, императорского рода, фамилия, и вдруг такому быдлу! Провинциальный мерзавец!

Выслушав это, обладатель императорской фамилии зло выругался и, судя по наступившей вслед за этим тишине, ушел от щели.

Розданов же, наоборот, загорелся идеей проникнуть в подземелье: достал гранату, попытался протолкнуть ее в щель, но, убедившись, что она не пройдет, вынул.

– Уж не вы ли это, поручик Розданов?! – наконец решился Беркут, поняв, что обладатель императорской фамилии в самом деле ушел.

Розданов на какое-то мгновение замер, но, довольно быстро придя в себя, метнулся в сторону и упал в двух шагах от щели.

– Да не стану я стрелять, поручик! – как можно громче заметил капитан. – Хотя давно мог бы пристрелить.

– Ты-то, провинциальный мерзавец, кто такой?

– Он самый и есть – провинциальный мерзавец.

– Всерьез спрашиваю. Откуда знаешь меня? Отвечай, а то и в самом деле рвану!

– Лейтенант Беркут. Камера следственной тюрьмы гестапо и полиции в Подольске, на Днестре.

– Лейтенант? Беркут?! Неужели тот самый Беркут?! Лжешь!

– Ты же видишь, что, произнося это, на икону перекрестился.

– Но ведь тебя расстреляли. В госпитале мне сообщили…

– А я уже с того света. Разве не понятно? Кстати, в чине меня повысили, теперь я уже капитан.

Андрей слышал, как, шурша каменным крошевом, Розданов медленно возвращается к щели.

«Какая удача, что Хомутов заманил меня сюда, – подумал он. – Ведь так никогда и не встретились бы. Неужели действительно всем этим скоротечным балом жизни правит некая Судьба?»

– Неужто и в самом деле вы, лейтенант?! Изумлению моему нет пределов.

– Вообще-то я должен изумляться куда больше, нежели вы. Стрелялись-то вы, поручик, в моем присутствии.

– До сих пор не могу простить себе этого выстрела, лейтенант, пардон, капитан. Слово офицера. Нет, я не играл, не юлил. Будь я проклят. Стрелял в сердце. Но пуля вошла куда-то в предплечье и в спину. А эти провинциальные мерзавцы… вы ведь видели: из камеры меня выволокли, как мертвеца. Это фельдшер… фельдшер все понял, сообразил. И немцам, святая душа, сказал не сразу, а велел оттащить меня в санитарный блок. Я стрелялся, будь я проклят! Однако эти провинциальные мерзавцы…

– Верю, поручик, верю. Всякое в этом мире бывает. Судьба, одним словом. Подползайте поближе. Трудно выкрикивать каждое слово. – И, подождав, пока Розданов приблизится вплотную, спросил: – Если я верно понял, вас разжаловали и отправили на фронт, рядовым?

– Вроде бы еще не на фронт. Но все остальное – верно. Стрелять не будете?

– Слово чести офицера.

– Бросьте, лейтенант, у красноармейцев его никогда не существовало – «слова чести офицера», как и самих офицеров, – простуженно прохрипел Розданов.

– Неудачное время мы выбрали для такой полемики.

– Не полемики, а констатации, – проворчал поручик. И все же поднялся, присел на камень у самой щели.

– Так служите вы сейчас в полиции?

– В некоем охранном батальоне. Сегодня вот нас перебросили сюда, «выкуривать и добивать русских крыс», как гласил приказ, изданный этими провинциальными германскими мерзавцами.

– Похоже, что и вы их уже невзлюбили.

Беркут услышал запах сигаретного дыма и понял, что поручик закурил.

– И никогда не любил. Кстати, немцы уже знают, что русскими командует капитан Беркут. Я слышал вашу фамилию.

– Почему же тогда разыгрывали удивление?

– Было сказано «капитан». А со мной сидел лейтенант, которого к тому же давно расстреляли.

– Пытались расстрелять. Ваши же провинциальные мерзавцы.

– Никак знакомого встретили? – несмело тронул Андрея за рукав приумолкнувший было Хомутов.

– Еще какого… знакомого! – вполголоса ответил капитан. – Потерпи пока, ефрейтор.

– Кто бы мог предсказать нам такую встречу, а, лейтенант? Пардон, капитан, – вновь заговорил Розданов. – Неужто в самом деле в чине повысили?

– Оказывается, в то время, когда вы стрелялись, а меня расстреливали, я уже был старшим лейтенантом. Только забыли объявить об этом на офицерском собрании.

– Ясно. В любом случае рад за вас.

– О, да! Еще немного, и с удовольствием рванули бы меня гранатой.

– Что поделаешь, война. А вокруг нас – это дикое скопище провинциальных мерзавцев!.. – воскликнул Розданов, вкладывая в этот возглас все, что только можно было высказать по этому поводу. – Вы-то как бежали?

– С эшелона. Сначала выбрался из ямы с мертвецами, затем – из эшелона. Тоже есть что вспомнить, поручик.

– Все еще называете меня «поручиком», – хмыкнул Розданов.

– Естественно. В душе вы остались поручиком Белой гвардии, – Беркут услышал, что в их укрытие спускается кто-то из своих, но, решив, что это, очевидно, лейтенант Кремнев, отвлекаться на него не стал. – И потом, не германцы вас этим чином наделяли, и не им отнимать.

– Благодарю, это по-офицерски. Знаете, все германцы в сути своей – провинциальные мерзавцы… Как и полицаи. Вы, наверняка, слышали, как некоторые из них обращаются ко мне.

– Уж наслышан.

– Похоже, вы – единственный, кто еще помнит здесь, что я офицер. Для меня это… сами понимаете. Забыл спросить: коль вы уже капитан – значит, побывали по ту сторону фронта?

– Чуть-чуть не дошел. По рации повысили.

– И не торопитесь туда. Эти провинциальные мерзавцы коммунисты могут произвести вас хоть в майоры, а хоть в полковники, но затем неминуемо арестуют и тут же хлопнут. Как агента абвера, завербованного в тылу врага.

Тем временем в пещере появился еще кто-то третий.

Беркут слышал, как, уже окончательно успокоившись, Хомутов перешептывался с ним. Однако сейчас его все еще целиком занимал разговор с Роздановым. Вот уж действительно невероятная встреча! Такую может преподнести только война.

– А что же ваш друг Рашковский? – поинтересовался он, чтобы как-то продолжить беседу. – Странно, что он выпустил вас из рук.

– А ведь ни один Ганс не посмел обращаться со мной с таким хамством. Жестокость – да, было. Но хамство-то, хамство истинно русское, неподражаемое. Уж поверьте мне, изъездившему Европу.

– И что, обошлось без суда? – Беркут сам не мог объяснить, почему он с такими подробностями расспрашивает Розданова обо всем этом.

Конечно, они прошли через общую камеру и смерть витала над ними, словно двуликий ангел Янус. Конечно, Розданов – поручик Белой гвардии. А сейчас еще и солдат гитлеровской армии. И все же… Эта удивительная встреча «после гибели» взволновала его до глубины души.

– О том, что я выжил, Рашковский узнал только через неделю. Я стрелялся в субботу. В воскресенье ему не доложили, а в понедельник он укатил в областной центр по служебным делам. Для меня это была отсрочка. Благодаря ей фельдшер, истинно русский интеллигент, сумел связаться кое с кем из находящихся в Подольске белоэмигрантов. А те – с каким-то полковником Русской освободительной армии.

– Которой командует бывший генерал-лейтенант Власов?

– Той самой.

– И даже Власов вмешался?

– К тому же подключились эмигранты из Берлина.

– Значит, в конечном итоге вам немыслимо повезло, поручик…

Розданов ответил не сразу, а когда все же заговорил, то голос его был едва слышимым:

– Какое-то время помолчим, господин капитан. Сюда приближаются эти провинциальные мерзавцы…