– Что там у тебя, старшина?

– Старшина Бодров погиб, товарищ капитан. Только что. Рядовой Травчин у аппарата.

Из груди Андрея вырвалось нечто похожее на стон.

– И старшина, значит? Проклятая война. «Удел солдата – бой, штыки и память…» – угрюмо процитировал невесть из каких глубин памяти подвернувшуюся строчку. – Так чем порадуешь, рядовой?

– Немцами порадую, товарищ капитан, – нервно пробубнил Травчин. – По льду, по берегу, вдоль каменной гряды… везде одни немцы. Вразвалку идут, словно на полигоне.

– А что это ты так разволновался? – Как всегда, в минуты наибольшей опасности и наивысшего напряжения нервов, когда находящиеся рядом с ним бойцы оказывались на грани психологического срыва, на грани паники; когда в сознании каждого главенствовало только одно ощущение – безысходности, а, следовательно, гибели, – Беркут заговорил не наигранно спокойным, а холодным, уверенным голосом человека, давно готового к подобному повороту событий и твердо знающего, что выход все же существует. – Решил, что немцев многовато? Так врагов всегда слишком много. Но, раз поперли такой массой, по всему видать, зауважали.

– Но нас-то всего пятеро! – почти в отчаянии напомнил рядовой. – Двое – за пулеметом, да двое – при автоматах. Сам я ранен в плечо…

– И все же выгляни, – перебил его Андрей. – Скомандуй своим: «Бой прекратить! Всем – в штольню! Уйти за баррикаду!». «Адская машинка» у тебя под рукой?

– Дотянуться можно.

– Взрываешь лично. Понял, ефрейтор Травчин? Не поправляй, будешь ефрейтором, повысим. Хорошая служба – есть хорошая служба.

– Что ж, если надо, рванем.

В посылках, которые им сбросили с самолета, оказалось шесть мин и три «адские машинки». Беркут просил их для диверсий на шоссе, а пришлось использовать здесь. Мины заложили возле каждого входа, присыпав патронами и щебнем, которые должны были дополнять убойную силу самих взрывчаток. Но все же сообщение о том, что на «маяке» осталось всего пятеро бойцов, привело его в уныние. Даже за тремя баррикадами, что сооружены на изгибах штольни, такому гарнизону долго не продержаться.

Единственное, что хоть как-то способно было утешить капитана горьким командирским утешением, что на какое-то время эти пятеро все же отвлекут на себя значительную часть атакующих. А дальше – дальше у всех у них одна судьба, одна звезда небесная.

– …Бердичев на проводе!

– Тяжеловато дышишь, Мальчевский. С чего бы это?

– На ходу отвечаю, капитан. Бегу вот с аппаратом.

– В атаку, что ли? – Общаясь с этим сержантом, Беркут поневоле заражался его житейской иронией и незаметно для себя переходил на тон, который сам Мальчевский неминуемо навязывал любому собеседнику.

– Пока что атакую собственные тылы.

– То есть по научному говоря, драпаешь?

– Боже упаси. Если уж младсерж Мальчевский попал на фронт, то драпают только враги… Я же неспешно перебазируюсь на заранее подготовленные позиции – только-то и всего. Во время атаки телефон за мной личный адъютант носит.

«Так бы и побалагурить, – мечтательно вздохнул Андрей, завидуя неуемному жизнемудрствованию сержанта. – И лучше всего – за богато накрытым столом».

– Мины твои немцы еще не обезвредили?

– Умышленно у входа бой не давали, чтобы гранатой все наши труды не сфугасило. Машинка ангельская – тоже при деле и под присмотром.

– Сколько ж у тебя бойцов осталось?

– Пока бежал, гнездилось шестеро. Вместе со мной. Двоих потеряли. Но ведь еще бежать и бежать.

– Сразу же после взрыва, заваливай горловину, ведущую к первой баррикаде, чтобы потом тремя камнями вообще перекрыть ее. Последний рубеж, как и договаривались, – у родничка, напротив лазарета. Оттуда только один путь прорываться в плавни. Через лисьи лазы.

– Хорошенько перед этим обмывшись и надев чистые подштанники. Мои хлопцы уже вон камни швыряют – сюда слышно, как ход заваливают. Воюют так себе. Зато прячутся как кроты: бурами скалы дробят. Моя школа, капитан. – Слово «товарищ», он, как всегда, упускал, словно его и не существовало. Но у Беркута язык не поворачивался делать ему замечания.

– Ну, все, Мальчевский, все, – почувствовал Андрей, что словоохотливость сержанта начинает утомлять его. – Действуй по обстоятельствам.

– Вот не дашь ты, капитан, по душам перекурить, махоркой перекинуться. Вечно торопишься. Только с немцами душу и отвожу.

«Если выпадет вновь отправляться в тыл врага, обязательно прихвачу с собой этого парня, – решил Беркут. – Его, Крамарчука, еще парочку таких… Вот это была бы группа!». О том, что «парень этот» может погибнуть уже через каких-нибудь пять минут, думать капитану не хотелось.

Не в первый раз на фронтовом пути Андрея появлялись солдаты, которые, в его понимании, не подлежали ни законам, ни глупым случайностям войны. Они были вечными и не знающими страха. Сумевшие озарить себя нимбом истинных героев, до конца познавшие цену мужества и трусости – они творили великую, бессмертную легенду этой войны.

Если уж в подлунном мире случилось так, что вся его история написана мечами и состоит из войн и приготовления к ним, то почему бы не допустить, что творцами ее мифов становятся именно такие люди, как Крамарчук, Отшельник, Мальчевский, Штубер, Скорцени… медсестра Мария Кристич. А что, и Кристич – тоже… Если считать, что история человечества, написанная войнами, – это само по себе справедливо, то вся несправедливость подобной истории в том и заключается, что на страницах ее остаются в основном те, кто эти войны затевает, а не те, кто их творит своим солдатским потом, своим мужеством, своим презрением к страху и смерти.