– Русские солдаты и офицеры! До истечения срока ультиматума осталось двадцать пять минут! – хрипел жестью рупора вражеский офицер, затаившийся за тем самым выступом, из-за которого еще недавно, утром, Беркут следил за нашествием фашистов. – Немецкое командование предлагает вам ровно в двенадцать часов вывесить белый флаг на башне танка, организованно подойти к руинам ближнего к немецким порядкам дома и сложить оружие. Всем, даже евреям и коммунистам, немецкое командование сохраняет жизнь. Все вы будете отправлены в лагерь для военнопленных! Раненым будет оказана медицинская помощь.

– Перевести? Предлагают сдаваться, – возник за спиной у Беркута лейтенант Глодов. – Требуют сложить оружие у крайнего дома. Ровно в двенадцать. Ах да, забыл: вы же знаете немецкий.

Беркут не ответил. Пока германский офицер пророчествовал им будущее, а затем переводчик тщательно переводил каждое его слово на русский, он еще раз взвешивал шансы своего гарнизона. Андрей понимал, что, прежде чем начать атаку, немцы основательно вспашут снарядами все плато и выгонят своих автоматчиков на лед. Возможно, что и основной натиск будет со стороны реки, где не нужно преодолевать валы. Поэтому давать бой у северного вала не имело смысла. Выход один – отойти в каменоломни. Заставу «маяка» тоже увести в штольню. И драться у входа.

– Вот вы где! – показался на тропе лейтенант Кремнев. Они сидели у небольшого костра под полуобвалившейся крышей дома старика. Эти остатки крыши, потрескавшиеся стены, да еще маленький костерчик создавали хоть какую-то иллюзию человеческого пристанища. – Товарищ капитан, в плавнях появилась большая группа немцев. На том берегу реки напротив плавней тоже заметно передвижение. Кроме того, выявлена новая пулеметная точка.

– Опасаются, как бы мы не попытались прорваться к своим, – заметил Глодов.

– На месте их командира я опасался бы того же. Но уже давно попытался бы оттеснить гарнизон каменоломен от берега. Они же пока что, наоборот, стараются прижимать нас к реке. Не понимая, что она создает более или менее безопасный тыл. К тому же всегда есть возможность уйти на тот берег. Вот почему мне трудно понять логику действий германских офицеров. Они словно бы не понимают, что действуют не в обычных полевых условиях и что столкнулись не с окруженцами, а с подразделением, ведущим полупартизанскую-полудиверсионную борьбу в их тылу. Пожелай мы уйти на тот берег, – мы бы давно ушли. Но нам нужна эта коса, нужны каменоломни, нужен плацдарм.

– Знаете, что меня удивляет, капитан? Что всякий раз вы пытаетесь думать и за себя, и за немецких офицеров. Но при этом анализируете их действия, не как действия врага, а словно бы в шахматы с ними играете. Без ненависти, без злобы.

– Любое сражение, любая операция – это и есть шахматная партия войны. Вас что, в училище этому не учили, лейтенант?

– Не оканчивал я никаких училищ, – недовольно проворчал Глодов. – Во время войны дослужился. Словом, не профессионал я, капитан, если вас интересует именно это. А что касается сегодняшнего боя, то минут через двадцать-тридцать немцы основательно окружат нас, а держаться нам нужно будет как минимум до утра.

– И что же вы предлагаете? – спокойно спросил Андрей, переворачивая палочкой покрывшиеся серым налетом остывающие угли.

– Думаю, нужно вывесить этот чертов флаг, – ответил Глодов.

– Что-что?! – только сейчас встрепенулся Беркут, оторвав взгляд от костра. – Какой еще флаг?!

– Да нет, я не в том смысле, чтобы действительно сдаваться. Обычная военная хитрость. Пока они будут любоваться белым флагом и ждать, что вот-вот сложим оружие, пока пришлют парламентера да поймут, что мы их дурачим, – пройдет часа полтора, а то и все два. Под землей, куда они неминуемо нас загонят, эти два часа покажутся вечностью. Там мы будем считать каждую минуту. Теряя при этом людей.

– Белый флаг – это заявление о сдаче в плен, – жестко напомнил капитан. – И вы, офицер, должны знать это. Любой гарнизон, любое подразделение, вывесившие белый флаг, должны немедленно прекратить вооруженное сопротивление. Это условие засвидетельствовано Женевской конвенцией.

– Ефрейтора Арзамасцева они что, тоже по Женевской?.. Есть там, в этой конвенции, пункт, по которому допускалось бы подобное зверство?

– Это их преступление, германцев, фашистов. Мы не можем отвечать на каждое зверство врага своим собственным зверством.

– Но, позвольте… Существует же такое понятие, как «военная хитрость», – присел у костра Глодов. Он не собирался так легко отступать от своей идеи. – Та самая, на которой строится вся работа любой разведки мира. Выиграть полтора-два часа, зная, что наши войска уже должны выйти к реке… Это значит, выстоять. Сохранить десятки жизней. Кто там будет разбираться на международных конференциях: вывешивал капитан Беркут белый флаг, или же немецкому офицеру просто-напросто померещилось? Так о чем речь, капитан?

– Война имеет свои законы, символы и традиции. И с ними нужно считаться.

– Война имеет какие-то там законы и традиции?! – искренне изумился Глодов. – Я-то до сих пор считал, что война – это бандитизм. Международный, массовый бандитизм, – нервно расшевеливал он безнадежно угасающие угли. – Какие у нее могут быть законы? А если они и существуют, то ради того, чтобы выиграть хотя бы один бой, спасти хоть одного солдатика, я готов нарушить их все до единого.

– Божественно, лейтенант, божественно. Вот только я себе такой роскоши позволить не могу, не имею права, – поднялся со своего места Беркут. – Это уже вопрос офицерской чести.

– При чем здесь честь? Нет, при чем здесь честь?! Если речь идет о борьбе с фашистами, с оккупантами. И вообще что это за честь такая, «офицерская»? Ты не знаешь, а, Кремнев?

– Офицер, заявивший, что он не знает, что это такое, должен снять с себя офицерские погоны, – холодно процедил Кремнев.

– Жди, сниму! Мне их вручила Родина, понял? А все эти ваши разговоры об офицерской чести…

– …попахивают белогвардейщиной, – сдержанно завершил за него Беркут. – Это мы уже слышали. Продолжим дискуссию после окончания войны. А пока слушайте приказ: лейтенант Кремнев, вернуть бойцов с вала. Оставить там десять добровольцев. Задача: придержать немцев на полчаса, сбить спесь. Остальных бойцов заслона отправить в штольню. Вы со своим взводом займете оборону здесь, на пространстве от руин до танка.

– Есть, вернуть и занять! – Конец приказа Кремнев дослушивал, уже выбежав из руин. У него оставалось слишком мало времени.

– Знаю, мне на косу, – опередил капитана Глодов. – Только с теми силами, которыми мне поручено командовать, больше часа не продержаться. Мы должны были уйти из этого каменного мешка еще ночью. Можете считать, капитан, что жизнь полсотни людей – на вашей совести. Если, конечно, вам самому удастся уцелеть. Честь имею, – козырнул он, язвительно улыбнувшись.

«В общем-то, он прав. Когда противник блокирует нас в штольнях, счет пойдет на минуты, – подумал Беркут, глядя вслед прихрамывавшему Глодову. – Но все же существуют символы, предавать которые не имеет права ни один офицер. Белый флаг переговоров, перемирия и сдачи на милость врага – один из них, и, возможно, один из самых древних и уважаемых. Нет, на такую “хитрость” я пойти не смогу».

Но отношения с Глодовым обострялись – это Громов чувствовал.

Без пяти двенадцать немецкий офицер вновь прокричал свои условия сдачи, однако переводчик был другой. Тот, что переводил раньше, говорил с заметным украинским акцентом. Этот же явно был русским. С таким «аканьем» и таким твердым, вызванивающим медью, «г» могли говорить только где-нибудь в Москве или во Владимире, да еще в некоторых местах в Сибири. Но самое странное, что голос… голос показался ему знакомым. Он не мог вспомнить, где и когда слышал его, но знакомый. Этого ощущения не снимал даже слегка искажавшие его рупор и расстояние.

– Все в укрытие! – зычно скомандовал он бойцам, занимавшим позиции у самой кромки каменоломен. – Сразу же после обстрела занять позиции и приготовиться к бою!