На плато никто не спал. Все, кто мог держать в руках opyжиe, заняли оборону вокруг входа в центральную штольню. Возвращение капитана с бойцами они восприняли, как чудо.

Беркут тотчас же упорядочил оборону, выставил несколько секретов на подходах к плато. Однако немцы ограничились только тем, что прочесали плавни и с обоих берегов основательно обстреляли все наледи на реке. Идти на ночной штурм Каменоречья они не решились.

Оказавшись наконец в доме Брылы, капитан почувствовал себя в его тепле, слово в раю. Однако блаженствовать было некогда. Да и не ко времени.

– Потери? – первое, о чем спросил он, как только в комнату вошли Кремнев, Глодов и Мальчевский.

– Потерь, к счастью, нет, – мрачно доложил Кремнев. – Но все те железки, которые мы уничтожили, не стоят и капли крови наших солдат.

– Не стоят, конечно. Однако уничтожать их кому-то нужно. И пока вы жгли «железки», в другом месте, на мосту, за каждую каплю крови этого разведчика немцы платили головами. Вот так. В вашей группе, Глодов?

– Ранен рядовой Петрушин. К счастью, легко. В бедро, по касательной. Думаю, пять-шесть человек от огня моей группы немцы потеряли.

– Войтич так и не вернулась, – ответил Мальчевский на немой вопрос капитана. – Тянул волынку, как мог. Прошелся вдоль берега, мимо той, четвертой, хаты… Если разрешишь, капитан, через часок снова схожу туда. Ухажером в гости наведаюсь.

– Божественная мысль. Однако не горячись. Подождем. Если Калина захочет вернуться, она вернется завтра. Сегодня переходить реку будет трудно. Но главный вопрос в том, стоит ли ей возвращаться? У нее своя судьба, женская, у нас своя, солдатская.

– Нам бы еще учительницу на тот берег переправить, – добавил Кремнев. – Или плавнями, в степь. Майору она все равно уже не поможет.

– Поговорите с ней, лейтенант. Если согласна, организуйте переправку.

– Товарищ капитан, вас к радио зовут, – возник на пороге ефрейтор Ищук. – Из штаба дивизии.

– Наверное, узнали о нашей вылазке, – заметил Кремнев. – Отругают, что не предупредили, не попытались скоординировать свои действия со штабом.

Идя к штольне, где в одной из маленьких выработок, выдвинув через пролом антенну, устроился присланный с разведгруппой радист Коржневой, Беркут в то же время внимательно прислушивался к тому, что происходит на реке. Нет, вроде бы все затихло. Ни выстрела, ни голосов. А ведь без боя Войтич не сдалась бы. И схватить ее, при снайперской меткости карабина этой лагерной жрицы, будет непросто.

– Что там у вас происходит, капитан? – услышал он в наушниках уже знакомый голос начальника разведки дивизии майора Урченина. – Хотя бы в двух словах.

– Как говорится в сводках, идут бои местного значения. Пока держимся, но большие потери. Подбросьте боеприпасов. Особенно к «дегтярям». И, если есть возможность, к «шмайссерам». Из трофейных запасов.

– Это ясно, подбросим. Я спрашиваю, что происходит в Заречном? Только что с поиска вернулись мои хлопцы. Докладывают, что там шел настоящий бой, слышны были взрывы баков с горючим, видели пожар. Кто это шумит? Кроме вас, вроде бы, некому.

– Мы, естественно. Причем поработали основательно. В том числе с живой силой.

– Но цель вашего рейда? Пытались прорваться?

– Была возможность хорошенько потрепать гарнизон, уничтожая при этом техсредства. Что мы и сделали.

– Так это вы не с целью прорыва?! – изумился начальник разведки. – Сами, по собственной инициативе?

– Ослабляли противника на его же территории.

– Вообще-то в вашу задачу такие рейды не входят, – несколько растерянно проговорил майор. – Но… за работу спасибо. Заречное на фронтальном направлении дивизии.

– Мы это учли. Если вы и впредь будете копошиться в своих окопах, – жестко вел избранную линию Беркут, – нам придется самим прорывать фронт, чтобы привести вашу дивизию к плацдарму, как очень желанную гостью. Так и передайте генералу. Все. Сбросьте боеприпасы. Ждем.

– Не ожесточайтесь, капитан, не ожесточайтесь, – уже совсем иным, примирительным, тоном посоветовал Урченин. – Мы понимаем ваше положение. Тут нас штаб партизанского движения тревожит. Требует во что бы то ни стало разыскать вас и вернуть. Говорят: «Использовать этого человека так, как используете вы, преступно». Может, в самом деле попытаться выдернуть вас оттуда? По воздуху, «кукурузничком»?

– В ситуации, которая сложилась, это действительно было бы преступно. Я своих бойцов на поле боя не бросаю.

– Вот именно, – одобряюще отозвался майор. – Но попробуй объяснить это штабистам. Да, вам отец, генерал Громов, пожелания всяческие передает, – поспешно добавил Урченин, восприняв ответ Беркута, как нечто само собой разумеющееся. – Теперь он снова в строю.

– Вот за эту весть спасибо. Передайте от моего имени все, что могли бы сказать своему отцу.

– Ясно. На рассвете ждите посылку.

– Как там мои спутники по самолету?

– Все живы. Направили их согласно поступившему распоряжению. Еще вопросы, просьбы?

– Исчерпаны.

– Передайте наушники радисту. Несколько слов для него. А ты, капитан, держись. Почаще выходи на связь. Наши радисты предупреждены. Встретимся, будет к тебе серьезный разговор и интересное предложение.

– Если встретимся. Как думаешь, немцы прослушивают нас? – спросил он радиста, когда, переговорив с майором, тот отключил радиопередатчик и начал сматывать антенну.

– Может, и прослушивают, если успели сесть на нашу волну. Они нас – мы их, обычная эфирная дуэль. Да только что нового для себя они узнали из вашего разговора? – а выждав, пока все еще сидевший возле передатчика капитан немного отмолчится, осмысливая то, что только что услышал от майора, робко поинтересовался: – Так что, наступления по-прежнему не обещают?

– Что значит, «не обещают»? – с удивлением переспросил капитан.

– Ну, спасти нас. Бросили на погибель – так получается?

– В бой нас бросили, радист, – тяжело, устало поднимался Беркут. – В бой. В самое пекло войны. И не бросили, а, как говаривали в подобных случаях в старину, «предоставили честь сразиться с врагом!». Так вот, нам выпала честь первого удара, гусары-кавалергарды!

Впрочем, он понимал, что у этого робкого сельского паренька свои представления о войне и «чести первого удара». Для него, как и для сотен тысяч других солдат, война сводится к примитивнейшей формуле: «Только бы выжить, только бы не погибнуть! Лишь бы не меня…».

В истинно воинском понимании формула совершенно презренная. Она не предполагает ни особой храбрости, ни риска, ни поиска тактических решений. Но, может быть, именно в ней – в страхе, в стремлении во что бы то ни стало выжить, – и есть главное спасение рода человеческого, хранимого единственно инстинктом самосохранения.