Конечно же, это был Крамарчук! Штубер узнал его с первого взгляда. Коренастый, черноволосый и, странная вещь, ни единой сединки… Он стоял под кирпичной стеной, без сапог, в мокрых портянках и в разорванной гимнастерке. А напротив – пятеро полицейских с винтовками наперевес.

– Что здесь происходит? – безразличным тоном поинтересовался Штубер у поеживавшегося чуть в сторонке унтерштурмфюрера из гестапо.

– Хотели казнить. Но… ждут вас, – с тем же безразличием ответил лейтенант СС, опуская на уши вязаные наушники. – Партизан. Выдавал себя за Беркута. Но это не Беркут. Установлено абсолютно точно.

– Какая проницательность! – иронично заметил гауптштурмфюрер.

– Прикажете приступить к казни? – вынужден был проглотить эту пилюлю гестаповец.

Штубер достал сигарету, прикурил и, глубоко затягиваясь, несколько минут молча наблюдал за Крамарчуком. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу. Мороза почти не ощущалось, но все же оказаться на снегу в мокрых портянках – это несладко. Тем не менее обреченный стоял молча, на полицаев не смотрел, на него, Штубера, тоже никакого внимания вроде бы не обращал. И вообще вел себя так, словно, кроме него, здесь никого не было.

– Ты – старший этой команды? – спросил Штубер рослого, веснушчатого полицая с малиновыми губами, нервно прохаживающегося чуть в стороне и от строя, и от офицеров.

– Так точно, господин гауптштурмфюрер! – щелкнул тот каблуками, подбежав к Штуберу.

– Вернуть приговоренному сапоги, шинель и шапку!

– Сапоги? – замялся полицай. – Но сапоги уже… Да и зачем они ему?

– Снимите с любого полицая, чей размер ноги соответствует… Обмундировать – и в машину. В мою машину.

– Яволь, господин гауптштурмфюрер.

– Вы тоже свободны, – обратился барон к гестаповцу. – Перенесем этот спектакль в более подходящее место.

– С этим человеком у вас, должно быть, старые счеты, – понимающе ухмыльнулся унтерштурмфюрер. – Насколько я помню, еще с того дота, на Днестре.

– Вы даже это помните, мой лейтенант? Странно. Я об этом почти забыл.

– Нет, я, конечно, со слов господина Роттенберга. На самом деле он приказал отдать этого сержанта-партизана вам. «Расстрел» действительно был спектаклем.

Когда Крамарчука проводили мимо Штубера, тот подал знак, и полицай приказал сержанту остановиться.

– Сам Беркут что, уже за линией фронта? – спокойно, словно у старого друга-однополчанина, поинтересовался гауптштурмфюрер.

– Еще три дня назад переброшен туда, эсэс, – проговорил Крамарчук с закрытыми глазами, слегка покачиваясь при этом на носках. Лицо избитое; пышная, черная, без единой седины – что снова поразило Штубера – шевелюра источала густую кровь, остывающую в глубоких лобных морщинах. – При встрече велел кланяться.

– Одно время я считал, что его новое появление в этих краях – легенда. Думал, что это ты выдаешь себя за капитана Беркута. Но со временем… Кстати, почему ты назвал себя его кличкой?

– Так ведь это ваши полицаи признали во мне Беркута. Я всего лишь подтвердил. Чтобы не разочаровывать. Пусть потешатся. Снова распишут на всех столбах, что Беркут расстрелян.

– Это правда, что он уже капитан? Слух такой был.

– Почему слух? Сама святая правда. Десантники из Москвы приказ привезли. Звание, вместе с орденом Красной Звезды. Считаете, что не заслуживает?

– Если бы Москве потребовались мои рекомендации, Беркут получил бы их, – без тени иронии произнес барон.

Могилев-Подольский – Берлин – Одесса