К отказу польского поручика Мазовецкого пересекать линию фронта, чтобы стать офицером Армии Людовой, и просьбам, высказанным Колодным и Беркутом, в Центре отнеслись спокойно. Попросили выйти на связь через шесть часов, и когда в положенное время радист снова настроился на волну, сообщили, что предложение принимается. Разрешается прилет Беркута, Корбача, Арзамасцева и польской гражданки Ягодзинской. При этом указывались район, в котором они должны войти в контакт с партизанским отрядом «Отважный», дата их прибытия и пароль. Дальнейшие указания они должны были получить в отряде, в зоне которого, как понял Беркут, находится партизанский аэродром.

– Принимают сразу четверых? Щедро, – удивился младший лейтенант Колодный, расшифровав поданную ему радистом радиограмму, и многозначительно посмотрел на Беркута. – Все-таки им небезынтересно поговорить с людьми, с которыми вы все это время сражались, убегали из плена, организовывали новую группу…

– Думаю, мы понадобимся Центру для небольшой подготовки и заброски в тыл. Четверо проверенных, сработавшихся людей – это уже костяк диверсионной группы. Или даже отряда, – ответил Беркут.

Ему была неприятна сама мысль о том, что его могут подозревать, а значит, проверять. Он был счастлив, что дано «добро» и что не только он сам побывает на свободной земле, но и может подарить несколько мирных дней своим товарищам. Единственное, что омрачало его радость, – что в эту группу не включили Крамарчука, последнего из бойцов его гарнизона, последнего из «группы Беркута». Той, первой группы, которая геройски погибла, спасая от гибели партизанское соединение. Не включили, хотя он просил об этом.

Он, конечно же, будет хлопотать о награждении сержанта, уже за действия на оккупированной врагом территории, и повышении его в звании. Но этого мало. Куда большей наградой Крамарчуку была бы эта почти невероятная в их условиях «экскурсия» в мирную тыловую жизнь.

– Да-да, вы, конечно, правы, – поспешно согласился Колодный. Но при этом как-то странно посмотрел на Беркута. – Все, что я только что сказал, всего лишь предположение. Можете даже считать это шуткой.

– Что с тобой, младший лейтенант? – положил ему руку на плечо Беркут, первым выходя из штабной землянки. – Что ты занервничал? Ты извини, очевидно, я действительно многого не знаю и не понимаю. И даже не хочу понять. Если бы ты два года провоевал во вражеском тылу, ты бы тоже не желал понимать любого, кто решился бы говорить тебе о каких-то там страшных вещах, происходящих на Большой земле.

– Согласен, полностью согласен, – снова занервничал младший лейтенант. – Не будем возвращаться к этому разговору. Лучше прикинем маршрут и будем готовить людей в дорогу. Судя по карте, пройти нужно будет километров семьдесят.

– Это если идти не по занятой врагом территории, а по карте, – уточнил Беркут. – Но ничего, к походам по тылам врага нам не привыкать. Сейчас я думаю о группе, с которой тебе придется оставаться здесь. Продержитесь ли?

– Наверняка уже завтра получу приказ соединиться с отрядом Дробаря или Роднина. А не хотелось бы.

– Понимаю. Под твоим началом останутся двенадцать человек. Группа хорошая. Людьми пополнитесь – это неизбежно. Только здесь советую не задерживаться. Нет возможности для маневра. Перейдите в лес, на базу моей первой группы. Ты знаешь, где это. А весной подумаем.

– Вы говорите так, словно собираетесь вернуться сюда.

– Собираюсь, – решительно подтвердил Беркут. – Даже уверен, что вернусь. В любом случае, буду просить, чтобы группу оставили самостоятельной боевой единицей. В отрядах Дробаря и Роднина партизан хватает. Зона действия у них тоже большая. А наша диверсионная группа нужна здесь, под Подольском. И нужна именно такой, небольшой, человек на тридцать, мобильной, подвижной, диверсионной. Об этом я и буду говорить в Украинском штабе партизанского движения.

– Думаешь, прислушаются?

– Зачем-то же они меня вызывают, – улыбнулся Беркут. – А раз вызвали, вынуждены будут выслушать. Крамарчук не вернулся?

– Пока нет. Хорошо, что он не улетает. После того, как мы подучили Корбача и Гаёнка, получилась неплохая группа разведки. Со временем возглавит наш разведвзвод. Удивительный человек.

– В лагере ему не сидится, это заметно, – взглянул на часы Беркут. Семнадцать тридцать. Крамарчук со своими разведчиками обещал вернуться к восемнадцати. Причин для волнения пока не было.

Почти полчаса они колдовали над картой, стараясь определить оптимальный маршрут к месту встречи с отрядом. На ближайшем отрезке от базы это помог сделать Петр Горелый, который неплохо знал все дороги километров за сто от своего родного села. Дальше немного подсказал Копань, чье детство проходило в соседней области, недалеко от тех мест, где их должен ждать самолет.

Правда, оба они старались прокладывать такой маршрут, на котором встреча с немцами была бы наименее вероятной, – лесными дорогами, долинами, дальними полями. Поэтому почти на каждом участке Беркут вносил коррективы, пытаясь «глухие» переходы с ночевками в небольших хуторах и селах сочетать с выходами на железнодорожные полустанки и к шоссейным дорогам, на которых группа могла бы нанести хоть какой-то урон врагу. Он твердо решил пройти этот «путь к свободе» точно так же, как уже прошел его по территории Польши, возвращаясь из плена.

– Чтобы немцы не терялись в догадках, куда девался Беркут, исчезнув под Подольском, – объяснил капитан Колодному, намечая карандашом последний полустанок, на котором ему хотелось появиться с «визитом вежливости».

– По-моему, они еще не поняли, откуда вы снова взялись на их голову, – ответил вместо младшего лейтенанта Копань, выходя вслед за офицерами из землянки, чтобы покурить и подышать свежим воздухом. – Так старались, распускали слух о казни Беркута, – и вдруг на тебе!..

– Придется слать им приветственные телеграммы из-за линии фронта. Чтобы чего доброго не подумали, что я обиделся и бросил их на произвол судьбы.

Он хотел добавить еще что-то, но запнулся на полуслове. Оглянувшись, он увидел на тропинке Корбача и Гаёнка. Крамарчука с ним и не было.

– Что случилось, Корбач?! – подхватился он. – Где сержант?!

– Жив, жив! – еще издали успокоил его разведчик. – Остался в деревне. Решил понаблюдать. Нам приказал возвращаться. Есть разговор, товарищ капитан, – покосился на тоже подхватившихся Горелого и Копаня.

– Свободны, – тотчас же отпустил обоих Беркут. И жестом пригласил разведчиков зайти в землянку, где на небольшом треугольном столике еще лежала карта, над которой они мудрили.

– Когда мы пришли на явочную квартиру, там нас ждала записка Смаржевского, переданная Яном, мальчишкой-связным Томаша Смаржевского, – доложил Корбач. – Вот она.

«У меня находится русский летчик. Из сбитого бомбардировщика. Просит встречи с Беркутом, – вслух прочел капитан. – Говорит, что это очень важно. Долго оставаться у меня летчику опасно. Жду ответа. Леон».

* * *

Беркут передал записку младшему лейтенанту и ожидающе посмотрел на Корбача и Гаёнка. Оба они были с ног до головы в грязи и хвое, выглядели уставшими и вообще смахивали на людей, которым пришлось пробираться ползком через весь Черный лес.

– Так почему не явился Крамарчук? Он что, сам решил побывать у Леона-Смаржевского?

– Что-то ему не нравится в этой истории, – объяснил Гаёнок. – Мы с ним вместе ходили в соседнюю Христиновку. Корбач тем временем наблюдал за домом Смаржевского. Так вот, в Христиновке сержант расспрашивал кое-кого из знакомых ему людей. Они тоже слышали о летчике. Но бросилось в глаза, что слишком уж открыто и доверчиво он рассказывал о себе в некоторых домах. Без страха, без опасения. И все Беркута выспрашивал, именно Беркута. Будто не одинаково, в какой отряд попасть, тем более – в его положении.

– А еще странно, что он сумел выйти на Смаржевского, – задумчиво добавил Беркут. – Кто его мог навести на этот дом?

– На поляка? Когда мы были в Христиновке, туда нагрянули немцы. Вели себя корректно. Обошлось без облавы, без арестов и грабежа. Но заходили чуть ли не в каждый двор. Осмат-ривали, спрашивали, не слышал ли кто-нибудь о русском летчике, выбросившемся на парашюте с подбитого самолета. Не знаю, признался ли кто-нибудь, что слышал о нем, или нет, но вот то, что в последнее время никто слыхом не слыхивал ни о каком подбитом в этих краях самолете, – это точно. Крамарчук особо просил передать вам это.

– Его могли сбить намного западнее. Теперь летчик пробирается к линии фронта. О Беркуте от кого-то услышал. Всякое может быть. Горячиться не надо. Тут возникает другой вопрос: почему сержант пошел один? И почему отправил вас?

– Боялся, что если придет и сам доложит об этом, вы захотите наведаться к Леону, – ответил Корбач. – А это рискованно. Вот он и послал нас.

– Но ведь Смаржевский легко определит, что Крамарчук – это не я. И он знает, что жизнь сержанта ценится дешевле, чем моя. Если, конечно, предположить, что пан Смаржевский предал нас.

– Он наведается к нему вечером. В семь вечера. Крамарчука Смаржевский в лицо никогда не видел. О том, что вы похожи, не знает. Вас он тоже видел всего дважды. А прячет пилота наверняка в том же подземелье, о котором вы рассказывали Крамарчуку.

Услышав это, Беркут помрачнел. Говорить бойцам о подземелье Леона сержант не имел права. Так почему же сказал? Очевидно, чтобы убедить командира, что он будет осторожен и что в дом к Легионеру напрашиваться не станет. А в подземелье не очень-то и разберешь, кто в действительности явился: Беркут или некто, смахивающий на него?

«Напрасно он рискнул на такую авантюру, напрасно, – поиграл желваками Беркут. А еще подумал: – Летчику нужен именно Беркут. Действительно странно: почему именно я? Для сбитого пилота, оказавшегося на вражеской территории, должна быть важной любая связь с партизанами. Партизанский отряд – это его спасение, возможность сообщить о себе на Большую землю, переправиться через линию фронта. А этот упорно ищет Беркута. Допустим, он слышал обо мне. Но это еще не повод для открытых расспросов. Неужели приманка? Верят, что клюну? В крайнем случае выяснят, действительно ли я снова появился здесь, или же под моей кличкой действует кто-то другой, эксплуатируя славу Беркута, его легенду, популярность среди местных крестьян».

Капитан взглянул на часы. Через тридцать минут Крамарчук будет у Смаржевского. Если это действительно ловушка, то через полчаса она захлопнется. Что можно предпринять? Полчаса им понадобится только для того, чтобы добраться до замаскированного в лесу автомобиля. Но в баке почти нет горючего. Три литра – не больше.

Диверсанты молча смотрели на Беркута. Они ждали приказа. Хотя тоже понимали: даже если пойдут туда всей группой, это уже ничего не изменит. К усадьбе Смаржевского они прибудут не раньше, чем через три часа. Расстояние вроде бы небольшое, но спуск по горной тропинке, через заросли, остерегаясь засад… Да и потом, у дома Смаржевского, если это ловушка, их наверняка поджидают.

«Хотя бы они поняли, что перед ними не Беркут! – вернулся к своим размышлениям Анд-рей. – Если Смаржевский и тот, “летчик”, убедятся, что перед ними не командир партизанской группы, они просто-напросто дадут ему уйти».

– Будем ждать, – сказал он бойцам, почувствовав, что молчание и так слишком затянулось. – Если им нужен Беркут, Крамарчук вернется. И потом, трудно поверить, чтобы Смаржевский переметнулся к немцам. Польский патриот… Офицер… Будем ждать. Пока что свободны. Отдыхайте.

– Олухи мы. Нужно было пойти вместе с ним, – виновато проговорил Корбач, внимательно посмотрев на командира. – Мы не имели права уходить.

– Вы получили приказ командира группы, и вы его выполнили. Сержант осознавал, на какой риск идет. Все, ждать!

«Неужели предчувствие? – подумал Беркут, глядя вслед удаляющимся бойцам. – А ведь есть оно, это чертово предчувствие! Сколько раз Крамарчуку приходилось идти на связь, в разведку, ночевать в селе, в лесу, на болоте… И всегда ты воспринимал его задержки спокойно. Спокойнее, чем кто бы то ни было в отряде. Потому что лучше других знал Крамарчука. “Этот пройдет. Этот разведает. Этот выкрутится…” – вот вся твоя командирская молитва».