Только теперь, ощутив в своих объятиях плечи Анны, он понял, как немыслимо давно познавал трепет женского тела, как соскучился по нежному прикосновению девичьих рук и какими упоительными кажутся пылкие поцелуи…

– Тебе нравятся мои ноги, пан лейтенант-поручик? – тихо спросила девушка, беря руку Андрея и нежно проводя ею по оголенному, еще не остывшему от угасающей страсти бедру.

– У тебя очень красивые ноги, – прошептал Беркут, поддаваясь вновь нахлынувшей на него чувственности.

– А разве ты сжимал когда-нибудь в своей руке такую упругую грудь? – перевела его руку так, чтобы капитан ощутил под своей ладонью топорщащийся сосок.

– Такой – нет, никогда, – поддавался условиям ее игры Андрей, с удивлением открывая для себя, что говорит совершенно искренне.

Почти двое суток он добирался до этого хутора, когда-то давно слившегося с ближайшим селом, – чтобы увести отсюда Корбача, Арзамасцева и Анну в лагерь десантников.

Рейд выдался немыслимо тяжелым. Гестапо, полиция и румынская жандармерия уже знали о высадке десантников, появление которых встревожило их сильнее, нежели существование всех остальных, давно действовавших в округе партизанских отрядов. И теперь они старались перекрыть все дороги, все подступы к селам и местечкам, на которые волна за волной накатывались в эти дни обыски, проверки и усиленные облавы.

То, что группе Корбача, которого Беркут назначил командиром, до сих пор удавалось каким-то образом уцелеть, показалось капитану чудом. Впрочем, оно имело объяснение. Дом находился на вершине холма, и из окон его видны были все подступы к усадьбе, поэтому всякий раз по глубокому оврагу партизанам удавалось уходить в заросли терновника, посреди которого они заползали в подземелье, подготовленное хозяином еще во времена Гражданской войны.

– Ты сразу же набросился на меня, ты слишком торопился, – шептала Анна, укладывая Анд-рея на плечо и проводя сосками своей груди по его губам.

– Это потому, что очень хотел тебя.

– Неправда, это потому, что очень боялся, что я заупрямлюсь и откажу тебе.

– Сойдемся на том, что очень хотел тебя, но очень боялся твоего упрямства.

– Никогда больше не поступай так.

– Никогда-никогда?

– Мною нельзя насыщаться, как нежной телятиной после Великого поста.

«Очень нежной телятиной», – иронично, потакая собственной вредности, уточнил Анд-рей, однако вслух высказать это не решился. Вслух он сказал:

– Очевидно, пост мой «великий» слишком затянулся. Это был великий военный пост.

– Это не оправдание, Анджей, – молвила она с милым польским акцентом.

Беркуту нравилось, когда она произносила его имя на польский лад. Ему многое нравилось в это девушке: её фигура, её храбрость и воистину солдатская выносливость, умение приспосабливаться к самым сложным походным условиям. Да, Андрей знал, что именно нравится ему в этой девушке, но никак не мог понять, почему до сих пор не влюбился в неё. Может, только потому, что до сих пор не мог забыть другую девушку – Марию Кристич?

– Согласен, это не оправдание, – сказал капитан, когда, пытаясь растормошить его, Ягодзинская повторила своё утверждение. – Зато хоть какое-то объяснение.

– Мною не нужно насыщаться, Анджей! Мною следует наслаждаться; каждой частью, каждой клеточкой моего тела – наслаждаться, – почти по слогам повторила она.

– Божественно. Постараюсь научиться этому, Анна. Но уже в следующий раз. Двое суток блужданий, и две перестрелки с полицаями. Наверно, я слишком устал, чтобы насыщаться тобой еще раз.

– А теперь подумай, сколько ночей, сколько возможностей для таких вот ласк мы с тобой уже упустили.

– Об этом лучше не думать. Чтобы не терзать себя.

– Нет, ты все же думай и терзай себя. Долго-долго терзай. Обещай, что всю оставшуюся жизнь будешь терзать себя за то, что столько ночей по твоей воле мы уже прожили без любви.

– Остаток своей жизни я проведу в терзаниях, – клятвенно пообещал Беркут, чувствуя, что безмятежно засыпает.

– Тебе еще многому нужно будет научиться, Анджей, – шептала полька, касаясь губами его ушка. – Однако первые уроки постараюсь дать тебе уже сегодня.

Беркут пришел поздно вечером и узнал от хозяина, деда Уласа, что Арзамасцев и Корбач остались ночевать в «схроне», как он называл свое подземелье в терновнике. Вот уже вторые сутки, как по окрестностям села шастали полицаи, и Улас очень опасался, что они застанут партизан у него в доме. Появление в нем Анны он еще как-то мог объяснить, выдавая ее за племянницу покойной жены, которая была полькой. А вот объяснять появление двух вооруженных парней ему уже пришлось бы в гестапо. Перед казнью.

Девушка вновь поводила сосками по лицу парня, затем несколько раз прошлась над его губами всем телом, от подбородка до самых интимных мест. А когда почувствовала, что он опять возбужден, улеглась рядом и принялась целовать его губы, шею, грудь, медленно спускаясь все ниже и ниже, пока наконец не раздался тот сладостный стон мужчины, которым он признает себя полностью порабощенным.

Принимая у себя партизан, Улас сразу сказал, что делает это лишь из уважения к Беркуту, который в свое время освободил их село от «сатаниста» старосты и двух его родственников-полицаев, зверствовавших здесь с осени сорок первого. И постелил им обоим в теплой комнатке, одна из стен которой была стеной жарко натопленной печи.

«Дело молодое, – сказал, – поэтому меня не стесняйтесь. Хотите отлюбить эту ночь вместе, так отлюбите её!» И заслужил у Анны «поцелуй благодарности».

Теперь Беркут был признателен хозяину, что тот сумел подарить ему такую женщину и такую потрясающую ночь любви.

– Разве до меня была женщина, которая ласкала тебя так, как только что ласкала я?

– Такой женщины, как ты, у меня не было и быть не могло. – Беркут мог бы сказать, что когда-то давно женщина пыталась «любить» его таким же образом. Но она была слишком опытной для него, курсанта первого года обучения. Поэтому, застеснявшись, он ретировался.

– Если ты женишься на мне, Анджей, я подарю тебе множество таких ночей. Это будут потрясающие ночи, каких не сможет подарить тебе ни одна куртизанка.

– Мне придется серьезно подумать над твоим предложением, Анна.

– Когда будешь очень-очень серьезно думать над этим, то помни, что я не развратная, а… способная. Постель тоже требует таланта. Особого женского таланта. Так вот, он у меня есть. А еще я безумно люблю тебя, Анджей.

Засыпал Беркут уже под утро и совершенно обессилевшим. В этом состоянии он, наверное, смог бы проспать целые сутки, однако утром его поднял с постели испуганный голос деда Уласа:

– Поднимайся, Беркут! Твоих солдатиков полицаи схватили! Я козу выводил и видел.

– Каких солдатиков, какие полицаи?! – тяжело приходил в себя капитан, и лишь увидев, как, поспешно набросив куртку на голое тело, Анна схватила лежащие на лавке свой и его автоматы, решительно поднялся.

– У терновника полицаи устроили засаду. Кто-то, очевидно, донес, – испуганно вводил его в курс дела Улас. – Солдатиков твоих взяли без боя, когда они выползали из зарослей, обезоружили и теперь ведут сюда.

– Сколько полицаев?

– Пятеро.

– Не так уж и много, – заметил Беркут, обуваясь и проверяя оружие. – У тебя, Улас, оружие есть?

– Нет.

– Тогда вот тебе мой пистолет. Курок я взвел, как стрелять, ты знаешь. Только спрячь его пока что в карман. И выйди к полицаям.

– Они застрелят меня.

– Могут и застрелить. Но ты все же выгляни и поинтересуйся, почему полицаи ведут арестованных к тебе.

– Потому что твои солдатики уже выдали меня.

– Не может такого быть! Чтобы полицаям, да еще вот так, сразу, без допросов, без пыток! Так не бывает. – Беркут хотел добавить еще что-то, но в это время на крыльце послышались шаги и один из полицаев крикнул:

– Эй, Улас, сам выходи и выводи свою польку-партизанку! Не выйдете, сожжем вместе с хатой!

– О тебе, как видишь, не знают, – едва слышно проговорил Улас. – Проворонили, значит.

– Я заметил полицейский наряд и пробрался краешком сада. Последние метры, до самого крыльца, ползком пробирался.

– Ты в этих делах опытный, – признал Улас. – Не то что твои солдатики.

Они взглянули на Анну. Девушка стояла между окном и дверью, прижавшись к стене и приподняв автомат, чтобы легко можно было распорядиться им.

– Нет у меня никакой партизанки, пан полицай! – ответил Улас, когда в дверь ударили прикладом винтовки. – Наговорили на меня, Григорий!

– Мы ее с вечера только потому и не тронули, чтобы остальных двух выследить, да узнать, где ты их прячешь. Может, ты еще и Беркута ждешь?

– А это кто такой? Ты же меня, Григорий, знаешь: я партизанам не помогаю, меня самого когда-то раскуркуливали!

– Многих раскуркуливали, но когда это было! Так что выходи, по-соседски потолкуем. Эй, – обратился Григорий к своим полицаям, – положите-ка этих партизан-висельников на землю, а сами станьте у окон!

«А вот укладывать моих ребят на землю вам не следовало! – молвил про себя Беркут. – Это сразу же облегчает мне жизнь». И тут же вполголоса приказал Уласу:

– Выходи на крыльцо, стреляй в Григория и падай, дальше я сам с ними поговорю.

На самом же деле получилось так, что Беркут выскочил на крыльцо вместе с хозяином. Спрятавшись за спиной Уласа, он с силой толкнул его «в объятия» Григория, и, прорвавшись мимо них, прошелся автоматной очередью по еще не успевшим рассредоточиться полицаям.

Двое сразу же упали, третий, направлявшийся к окну, за которым стояла Анна, успел выстрелить, но Андрея спасла мощная дубовая опора крыльца. В следующие же мгновения Анна буквально иссекла полицая пулями и осколками стекла.

Четвертого карателя Беркут на какое-то время упустил из вида и обнаружил, когда на него уже навалился Корбач. Как потом выяснилось, даже лежа на земле, Звездослав сумел захватить его за ноги и повалить. На помощь ему на четвереньках пришел Арзамасцев: подобрав винтовку, он навалился стволом на горло выворачивавшегося из-под Корбача полицая.

Резко развернувшись к просторному крыльцу, капитан увидел, что Григорий и Улас так и стоят на нем, привалившись друг к другу, словно встретившиеся после долгой разлуки.

Еще не понимая, что произошло, Беркут бросился к полицаю, вырвал его из объятий Уласа, и только тогда увидел, что живот его залит кровью. В ту же минуту рухнул на землю и сам Улас. Уже получив пулю в живот, полицай сумел ударить старика финкой в бок, очевидно, выхватив ее из-за голенища.

– Как ты оказался здесь, Беркут?! – вытаращился на него Арзамасцев. – Господи, нам послало тебя само небо!

– Именно так все и произошло, – сдержанно отмахнулся от него Беркут.

– Пока нас от терновника вели, я только о том и молился: «Дева Мария, был бы здесь Беркут! Если б только появился Беркут – единственное наше спасение!»

– Божественные у тебя молитвы, ефрейтор. Только на войне молиться нужно на себя, а не попадаться так глупо, как вы с Корбачем. Без охраны спали, как сурки, и Деву Марию впутывать в эту историю нечего!

– Это будет нам уроком, Беркут, – покаянно молвил Арзамасцев.

Однако капитан не ответил. Как и двое других мужчин, он смотрел теперь на медленно спускавшуюся с крыльца с автоматом в руке Анну. Девушка была так счастлива видеть его живым, что совершенно забыла, что под распахнутыми полами куртки сверкает ослепительной белизной и соблазняет первородным грехом оголённое тело.