Фройнштаг сняла телефонную трубку, ясно осознавая, что не готова ни говорить, ни тем более – встречаться со Скорцени. Телефон взбунтовался как раз в ту минуту, когда она буквально провалилась в небытие, уже не имеющее ничего общего с обычным человеческим сном. Девушке казалось, что она находится на той крайней грани душевного истощения, за которой законы земного бытия уже не властны.

«Возможно, так чувствует себя женщина, оказываясь у двери газовой камеры, – нашептывал чей-то вкрадчивый голос. – Все те, кого ты отправила туда…»

– Унтерштурмфюрер Фройнштаг?

– Слушаю вас. – Самой Лилии прислушиваться к собственному голосу не хотелось. После всего, что происходило с ней в эту ночь, у Фройнштаг вдруг возникло неистребимое желание раздвоиться и хотя бы какое-то время побыть, просуществовать независимо от той эсэсовки в черном мундире, которую видит сейчас в настенном зеркале. Один день прожить просто Лилией Фройнштаг, бывшей воспитанницей мюнхенского приюта для сирот, не имеющей ничего общего с командиром взвода охраны концлагеря Нордхаузен-13.

– Здесь оберштурмфюрер Родль. Как вы себя чувствуете, Фройнштаг?

– Родль? – механически переспросила Лилия. – «Ах, это Родль… Родль, а не Гардер. Адъютант Скорцени», – мучительно признавала того, кто так некстати вернул ее из блаженного забытья. – Я все еще чувствую себя, оберштурмфюрер, все еще чувствую…

– Понимаю. – Лилии показалось, что Родль ухмыльнулся.

– Что вы понимаете, Родль? Что вы способны понять во всем этом, если уж так, откровенно?..

– Что вы все еще чувствуете себя, Фройнштаг, – не смутил его натиск девушки. – Мне лично это уже не подвластно. Однако о чувствах – в другое время. У вас двадцать минут, чтобы привести себя в надлежащий вид. За вами будет послана машина.

– Всего двадцать? – ужаснулась Лилия, стараясь не встречаться взглядом с растрепанным, измученным существом, все еще пялившимся на нее из зеркала. Как она ненавидела сейчас эту тварь! – Что ж вы раньше-то не позвонили?

– Служба, унтерштурмфюрер Фройнштаг. – Родль немного помолчал и, сочувственно вздохнув, одарил ее лучиком надежды: – Впрочем, я поговорю со штурмбаннфюрером. Вдруг что-нибудь придумаем.

– Вы уж постарайтесь, Родль.

Только положив трубку, Лилия вдруг спросила себя: «Они придумают? Что они собираются придумывать? Дева-заступница, только бы не это!.. В ближайшие две недели я буду смотреть на мужчин, как на исчадие ада. Притом, что буду стараться вообще не смотреть на них».

Прошло двадцать пять минут, а ни телефонного звонка, ни звонка в дверь не последовало.

«Неужели оставили в покое, перенеся встречу на послеобеденное время?» – несмело радовалась Фройнштаг, решив, что в этом и заключается придумка Родля.

Уже одетая, старательно умытая и подгримированная, она прилегла поперек дивана и молча уставилась на дверь. То было время, которое унтерштурмфюрер мучительно делила между ожиданием и сном. Фройнштаг понимала, что это очень опасное состояние, но поделать с собой ничего не могла. Ожиданием человек сковывает себя, словно цепями.